Разделавшись с Жареным Куртом, французские гренадеры немного замедлили темп продвижения. Человеческая волна, звенящая металлом и шелестящая десятками голосов, все еще пыталась смять их. Теперь это был не дикий безоглядный натиск, которым океан крушит изъеденный камень мола, а скорее серия яростных, но уже осторожных ударов. Несмотря на смерть одного «висельника», французы убедились, что имеют дело не с людьми, и страх их, хоть и скрываемый, висел в воздухе подобно кровавой взвеси. Дирк ощущал его, как хищник ощущает страх своей жертвы – не обонянием и не слухом, а невидимыми, но тончайшими рецепторами. Это ощущение пьянит, как бегущее в жилах вместо давно вылитой крови теплое густое вино. Парируя бесчисленное множество ударов, контратакуя, прикрывая Юльке и отступая, Дирк подумал, что, если бы не численное преимущество на стороне французов, гренадеры уже сами стали бы отступать. Одно дело – сражаться против умелых, ловких и кажущихся неуязвимыми, но все же обычных бошей из плоти и крови. Такие могут быть сильны и опасны, но они смертны, а значит, уязвимы. Другое – скрестить оружие с адскими выродками, отвратительнее которых нет существ в мире, с обретшими форму демонами, которые вселились в гниющие тела. Тут есть отчего испугаться и прожженному ветерану. Но французов было слишком много, не меньше трех десятков, а страх такого количества людей, смешиваясь в воздухе, делает их еще более безрассудными и опасными.

«Самое опасное – это не профессионалы, самое опасное – это толпа, – сказал как-то пулеметчик Риттер из второго отделения. – Профессионал знает цену своей жизни и не торопится умирать. А толпа бездумна, слепа и не способна чувствовать боль. Собственный страх или ярость подстегивают ее и тащат вперед, не разбирая, что перед ней. И каждая капля крови не отрезвляет ее, напротив, делает еще более беспощадной, безжалостной и слепой. Нет, ребята, скорее я выйду с перочинным ножом против английского гвардейского полка, чем встречусь с ревущей толпой, пусть даже у меня будет целая пулеметная команда».

Риттеру во взводе верили. В восемнадцатом году, когда социалисты попытались предать армию и кайзера, он принимал участие в разгоне демонстраций в Берлине и именно тогда заслужил славу хорошего пулеметчика. Хоть и не любил об этом вспоминать.

Французы боялись их, оживших мертвецов, страх был в их движениях, в их блестящих глазах, в запахе их пота. Но они все равно перли вперед, нажимая друг на друга. Теперь уже не было желающих приблизиться к ним с дубинкой или ножом, содержимое нескольких разбитых голов и выпотрошенных животов, украсившее путь отступления «висельников», заставило гренадер сменить тактику. Теперь в первую шеренгу выдвинулись бойцы, вооруженные длинным древковым оружием, похожим одновременно на алебарду и на пожарный багор. Еще один бастард траншейной войны, чей крюк был способен сбивать пехотинцев с ног, вырывая из их тел огромные куски мяса, сшибать на скаку кавалеристов и ломать ноги коням. Острые крючья хищно заскрежетали по доспехам, отыскивая слабые места. Они пытались вырвать Дирка или Юльке из строя, на поживу стае. И Дирк понимал, что рано или поздно они добьются своего. Отступление не может длиться вечно.