– Штальзарги Кейзерлинга?

– Похоже.

А потом гадать стало бесполезно, потому что они приблизились к тому, что сокрушило штурмовой отряд французов, и увидели все собственными глазами.

Что-то двигалось сквозь боевые порядки гренадер. И хоть это что-то определенно было большим, сперва Дирку не удавалось разглядеть его контуры – мешали смятые глазницы шлема и мельтешащие перед глазами мундиры и кирасы. Что-то большое, неповоротливое, натужно скрипящее. И очень смертоносное. Кроме криков теперь стали слышны и другие звуки. Еще более страшные. Дирк сперва принял их за гул. Легкий гул вроде шума артиллерии, бьющей где-то очень далеко. Это больше похоже на ровное гудение воздуха, чем на грохот канонады. Но чем ближе подходили «висельники» к его источнику, прорубая себе дорогу в обезумевших французских порядках, тем громче становился этот беспокойный странный гул и тем больше звуков вплеталось в него. Дирк стал различать шипение распоротой ткани, треск костей, звон металла и еще множество иных знакомых его уху нот. Каждую из них он слышал неоднократно, но здесь… Кто бы ни писал эту симфонию войны, он делал это непривычным образом, потому что звуки доносились не один за другим, как бывает, когда работает в рукопашной слаженная штурмовая команда, а все разом, будто безумный композитор вслепую бил пальцами по клавишам. И Дирк понял, что именно в этом сплетении звуков казалось ему пугающим, а французов заставило потерять последние крохи хладнокровия. Они были механическими, ровными, монотонными. Звуки многих смертей доносились одновременно, и можно было подумать, что там работает не человек, а какой-нибудь жуткий автоматический станок, принимающий в себя живые тела и производящий из них разрозненные бесформенные останки. Созданный в самом аду аппарат, бездумно и бесчувственно перемалывающий чьи-то жизни. Что-то большое и совершенно нечеловеческое.

Дирк увидел его внезапно. Наполненный французскими солдатами участок траншеи перед ними вдруг словно вскипел, и в этом клокочущем котле каждый человек был каплей, которую жар заставляет двигаться в безумном суматошном порыве. Что-то появилось среди гренадер, что-то, от чего они пытались убежать. Но не преуспели.

Высокий и тощий, как сушеная рыбина, француз, стоявший в десяти метрах от Дирка, вскинул карабин, целясь во что-то, находящееся вне пределов поля зрения «висельников». Кажется, это был один из немногих солдат, сумевших сохранить самообладание в этом безумном побоище. Выстрел сухо треснул, ствол карабина подбросило, и еще мгновенье спустя тот ударился цевьем о пол, потому что его владелец перестал существовать. Дирк видел, как это произошло. Только что пуалю стоял, уперев для надежности приклад в плечо, широко расставив ноги. И вот его уже нет, только в разные стороны летят клочья чего-то, что наверняка не являлось никогда человеческим телом, поскольку они не похожи на любую его часть. И, лишь когда они падают, становится видно, что они собой представляют.