Дирку показалось, что где-то неподалеку взорвалась граната – лицо вдруг обдало волной теплого воздуха. Но разрыва не было и звона в ушах тоже. Дирк провел холодной стальной перчаткой по щеке, ничего не понимая. Жар, плывущий в воздухе, в какую-то секунду достиг наибольшей температуры. Наверху, на поверхности, затрещала враз высохшая и обугленная трава. Почти сразу жар стал таять, уступая место холодной фландрийской сырости. Что-то подобное испытывает человек, который в дождливый холодный день вдруг наклонился над жаркими багровыми углями кострища.

– Ух, – выдохнул Штейн, отворачиваясь. – Вы почувствовали? Чертовы пуалю притащили огнемет!

Дирк взглянул на Юльке, потом на Мертвого Майора и на Тиммермана. По крайней мере четверо в их штурмовом отряде понимали, что это значит. Штейн был слишком молод. Шперлинг вряд ли толком понимал, где находится. А о чем думал Варга, вряд ли вообще кто-то знал.

Неподалеку кто-то заверещал, и пальба, на краткий миг смолкшая, возобновилась, но теперь в паническом рваном темпе. Так стреляют люди, слишком напуганные, чтобы взять цель в прицел.

Дело плохо. Дирк в задумчивости погладил ладонью боек молота, уже изуродованный в некоторых местах следами столкновения со сталью. Штейн удивленно глядел на унтер-офицера, не понимая, отчего тот медлит с приказом. Они славно сбили спесь с французских гренадер, разбили наголову их отряд, теперь самое время устремиться вперед, развивая успех, ведь штаб совсем рядом, может, в каких-нибудь пятидесяти метрах…

– Это не огнемет, – сказал одноглазый Юльке, когда стало понятно, что командир не собирается нарушать тишину. – Чувствуешь запах?

– Нет. – Штейн помотал головой.

– От огнемета разит, как от керосиновой лавки, – пояснил гранатометчик без особой охоты, – а тут другое. И дыма не видать. Понял, ты, воробей? Фойрмейстеры здесь.

– Фойрмейстеры?

Мертвецы не способны бледнеть, да и не рассмотришь цвет лица за хищно оскаленными чертами шлема, но Дирку показалось, что молодой «висельник» побелел как молоко.

– Да, парень. И если тебе страшно, представь, что это просто такие большие зажигалки.

«…которые могут превратить тебя в серый пепел за двести шагов по мановению пальца», – хотел было добавить Дирк, но сдержался. Нечего нервировать Штейна, самому бы страх унять. И можно бесконечно уверять себя в том, что этот подкожный беспокойный зуд, томящий изнутри, не страх, а просто секундная слабость, растерянность, – бесполезно лгать самому себе. «Хороший солдат не тот, кто не боится, а тот, кто боится в свободное от непосредственной службы время», – вспомнил он собственную старую шутку. И подмигнул Штейну: