Приземистый капитан, сидевший на груди Шперлинга и тыкавший его серебряным ножом, закричал что-то предупреждающее, но не успел даже закончить – каска, сорванная Дирком с очередной пробитой головы, врезалась ему в лицо, раздробив нос и разбив в кровь губы. Ошарашенный капитан покачнулся. Наделенный от природы недюжинной силой, он вынес этот удар, более слабого человека лишивший бы чувств, только покачнулся как пьяный, захлебнувшись бегущей по лицу кровью. И старый Шперлинг доказал, что его еще рано списывать из «Веселых Висельников». В суматохе боя он лишился оружия, поэтому просто ударил растопыренными пальцами в живот нависающего над ним французского капитана. Послышался негромкий хруст вроде того, что издает лопнувшая кожаная подпруга[59]. Капитан, лицо которого утратило возможность выражать какие-либо чувства, прекратил неразборчиво кричать, молча уставившись на собственную требуху, лезущую из распоротого выше пупка мундира.

Сразу двое пехотинцев, бросив оружие, прыгнули на стену траншеи и стали карабкаться вверх, пытаясь покинуть надежное прежде убежище, которое в одну минуту обернулось сущим адом. Удача недолго им сопутствовала, над самым краем их обоих срезало веером осколков от разорвавшейся неподалеку мины. Один шлепнулся обратно в траншею, поскуливая от боли и ужаса. Другой повис, запутавшись в колючей проволоке, да так и остался висеть, недвижимый, как туша на скотобойне.

Французы дрогнули.

Крики раненых, пытавшихся выбраться из боя, подействовали на них лучше, чем леденящий вой баньши. Дирк намеренно не убивал своих противников наповал, позволяя им спасать свои жизни. В этом не было ничего от милосердия, лишь обычный для рукопашной расчет. Спешащие на помощь солдаты видели своих сослуживцев, израненных, окровавленных, тянущих перебитые ноги, и не помышляли более об активном наступлении, силясь лишь организованно отойти назад, к блиндажу.

Дирк, прокладывая себе дорогу молотом, ставшим липким и скользким, опять ощутил присутствие фойрмейстера. Воздух вдруг сделался плотным, густым, в нем что-то завибрировало, словно каждая его молекула сейчас застыла в неподвижности и стала частью единого, подрагивающего от напряжения механизма. Дирку показалось, что он заглядывает в бездонное нутро исполинской печи, которая наливается жаром. Он и в самом деле почувствовал этот жар. Но не так, как прежде, волной плотного густого воздуха, бьющей в лицо. Теперь это было нечто куда более грозное, невидимое и в то же время завораживающее. Воздух опять пришел в движение, но отчего-то казался не горячим, даже напротив, ледяным. И Дирк понял, что времени осталось совсем мало.