– Gaspard, avez-vous des bandages? Mon épaule…

– Renforcer les barricades du Nord!

– Je ne sais pas pour vous, mais je mérite une tasse de vin chaud…[55]

Дирк видит всех этих людей, еще пахнущих острым пороховым запахом боя, пропитанных адреналиновой слизью, и ему кажется, что он стал невидимым, и французы почему-то не замечают его, хотя за все это время проходит не больше секунды…

Фойрмейстер тоже был здесь. Его Дирк увидел последним из-за непривычной расцветки мундира землистого цвета, которая позволяла ему буквально сливаться со стеной траншеи. Вряд ли французские магильеры, известные франты и щеголи, по доброй воле облачались в такое сукно, скорее всего это было лишь мерой предосторожности. Учитывая, скольких расходов стоило обучение и содержание магильера, особенно высококлассного, командование наверняка не желало делать их первостепенной целью для германских снайперов. То, что это был именно фойрмейстер, Дирк определил по маленькой металлической кокарде – стилизованные языки пламени, переплетающиеся между собой. Но даже без этого значка он понял бы, что это именно фойрмейстер.

Этот человек не выдыхал дыма через нос, несмотря на то, что говорят обычно о фойрмейстерах слухи. И кожа его была самого обычного цвета, тоже землистая, а не кирпично-красная. Даже глаза были вполне человеческие, в их глубине не клокотало готовое вырваться пламя. Внешность у него была вполне заурядная: подкрученные усы, торчащие двумя неопрятными мышиными хвостами, покатый лоб, капризно искривленные полные губы. Надень на такого капральский пехотный мундир – сядет как влитой.

Нет, в этом человеке не было заметно ничего особенного, потому что это особенное крылось в воздухе вокруг него. Дирк не смог бы описать это ощущение, даже если бы тоттмейстер Бергер приказал ему. Он лишь почувствовал, что близость французского магильера рождает в воздухе необычные течения, совсем не похожие на привычный траншейный сквозняк. Как если бы…

Если бы в воздухе вокруг него парили тысячи тысяч невидимых искр, двигающихся вместе с ним. Искр, которые могут обжечь, стоит лишь ненароком коснуться их. В этом ощущении и крылась опасность. Инстинкты живого тела, не покинувшие Дирка окончательно после смерти, твердили ему об опасности, как безотчетно пугает дикое животное запах газа или близящееся землетрясение. Опасность была растворена вокруг фойрмейстера, он был ее центром. Скорее всего, эту ауру ощущали и прочие французы – вокруг фойрмейстера было много свободного места, словно каждый солдат, осознанно или нет, старался держаться от него подальше.