— Дай, — повторил Андрей, указывая на прочно оплетенную пеньковую снасть. — Я иду в лабиринт. Я в Лабиринт, — он еще раз жестами пояснил намерения.

И тогда Юр отчаянно замахал руками, словно отстраняясь от налетевших пчел.

— Тог! Смерть!

— Да хоть легион рогатых демонов! Мне нужно! — возмутился Грачев и зашагал по краю обрыва, пытаясь определить, где находится пещера и насколько реален спуск туда. Юр уныло плелся за ним, наклоняясь, срывал мелкие сизые ягоды, с показным удовольствием разжевывал их. Подойдя к началу расселины, он остановился, засуетился, заглядывая в пропасть и промямлил: «Лабиринт». Изогнутый палец указывал левее от хода расселины, где глыбы соединялись в трапецию, закрывая путь с любой их сторон.

— Лабиринт — хорошо, — заверил Грачев. — Я очень любит. Теперь он точно знал, что попасть туда возможно лишь страхуясь пеньковым приспособлением нута, и был готов забрать его силой.

— Дай веревку! — сказал он грозно. — Дай! Потом я сделаю такую же или сверну тебе башку!

Юр наконец понял: этот странный человек не боится слов «Тог» и «Смерть» или самонадеянно счел себя равным Хетти. Он развязал узел на поясе и протянул ценную вещь упрямцу, называвшему его «другом». В глазах застыло сожаление. Когда Андрей начал спуск, нут некоторое время полз за ним, но перед пугающе узким уступом отстал, притаился во впадинке, да жалостливо следил за скалолазом. Над стыком глыб Грачев снова окликнул Эвис. Она отозвалась совсем рядом внизу. Он обвязал конец веревки вокруг выступа твердой породы, проверил прочность крепления и совершил последний рискованный бросок. Через несколько мгновений они были вместе. Эвис страстно обнимала его, шепча о часах страданий, которые ей пришлось пережить, ожидая его. Андрей рассказывал о своем чудесном спасении. На вопросы о Земле Облаков он отвечал загадками, разжигая любопытство хронавта, напоил лишь холодной речной водой и вынул из сумки букет желтых лилий. Потом под действием биорегенератора он уснул.

Когда небо наполнили звезды, а Луна бросила в зов пещеры призрачный свет, путешественники поделили остатки пищи и двинулись в путь. Извилистый ход в глубь горы длился метров сорок. Дальше, за рядом ступеней начинался сам Лабиринт. Он сразу делился на три рукава. Над началом каждого факел высвечивал изваяние лица. Суженные, словно от долгой бессонницы глаза, опухшие веки и впалые щеки, изогнутая, жесткая линия губ. Отблеск огня уплывал тенью, то золотом, возгорался на шлифованной до блеска плоти. В ликах было значительное сходство, по существу они принадлежали одному человеку, но все же вечность лежала между ними, вдруг выхваченными гением- ваятелем из мертвого камня. Разница в образах казалась велика и непостижима. У очарованного созерцателя не находилось слов, чтобы описать ее. «Как на кончике иглы рождается вселенная… Как вдруг прозревает слепой…» — только и приходило на ум.