Неторопливо спускаясь к реке, она слышала журчание струй в камнях на перекате и голоса ночных птиц. Остановившись на берегу, Эвис долго глядела в черную воду, искала покоя, тихого, как плеск медленных волн. Но речи хранителей равнялись отказу и сердце стучало все чаще.

«Неужели гибель соарян, убийственные энергии, чуть не лишившие жизни Ардею, останутся страшной загадкой?!» — думала хронавт. — «Неужели ей не суждено приподнять завесу над черной тайной?! И то, что ждут от нее через много веков, то чего там даже не подозревают забывшие об опасностях люди, она не сможет передать?»

Эвис содрогнулась при мысли о скрытой великой угрозе сил неведомых родному миру, которые в одночасье могут явиться из космоса со дна Атлантики или злым чудом родиться из тонких сплетений гипербонзидового венка. Сняв диадему, хронавт держала ее в ладони, наблюдая, как блеск звездного неба вспыхивал и остывал на усыпанных колючими кристаллами изгибах. С каждым вздохом, вспоминая пророчества аттлийских жрецов и слова хранителей она все сильнее отожествляла украшение с символом неотвратимой беды. Потом, размахнувшись, бросила его на средину реки.

Воды приняли диадему беззвучно, как пустоту, как осколок немой тени. Однако в двух мирах оставалось еще две Голубых Саламандры — подлинных, о истиной природе которых упорно молчала Аттина.

Идя широкой прямой дорогой, мимо темных мохнатых холмов и шпалеры высоких деревьев, Эвис шептала: — «Я уговорю их сказать правду! Они поймут! Ради всего святого, они не могут ее скрыть!» — от этого на душе становилось легче.

На возвышении багровым отблеском светился дворец Оху. Словно светляки в густой листве, мерцали огни у порталов домов в садах. В столь поздний час Ану еще не спал. Из далека, от колоннады, начинавшей каскад фонтанов, доносилась музыка и пение. И на берегу пруда, за воротами сада Меиди основалась компания из тех молодых людей, что дорожат каждой теплой ночью перед унылой порой Скеры. Под звуки флейт, переливы струн девушки кружились в танце, сначала медленном и томном. Рядом уже затевались азартные игры у костров. Легкий ветер будил веселье, приносил сладкий вкус любви.

Эвис задержалась у ограды и хотела присоединиться к ним, чтобы развеять угнетавшие мысли, отдаться простым забавам и не торопить рассвет, но, передумав, направилась к площади.

За святилищем Нидри, — как она и ожидала, — было тихо и безлюдно. Взойдя на ступени, хронавт поклонилась изображению Ликора и шагнула в темноту, чтобы лучше видеть строгий лик и стрелы обелисков внизу. Довольно долго, как помещенная в эдикулу статуя она стояла без движений принимая лишь лунный свет и тень великого, пока ее не отвлекла одинокая фигура у южной части мемориала. Человек опустился на плиты, объяв голову руками, будто в приступе мигрени, быстро заговорил. Был он один, молитва назначалась Ликору.