Ему уже рассказали, что гости к Джамалю заявились ранним утром, прикончив двух охранников у ворот (один из них, по словам шефа, был из наблюдателей, присматривавших за торговым князем). Дверь в пещеры Али-Бабы была вскрыта, непонятно как и чем; сигнализация — уникальное творение питерских умельцев — не сработала. Выходило, пришли, как к себе домой, сделали, что хотели, и удалились… По-видимому, вся операция заняла минут пять или шесть, так как остолбеневших стражей жильцы обнаружили в половине восьмого, а вслед за тем и распахнутую дверь в хоромы Джамаля. Он лежал в своей роскошной спальне на палисандровой кровати и пускал пузыри.

Примириться с этим было трудновато. Невозможно, по правде говоря! Но шеф буркнул, что с костлявой, мол, не поспоришь: мозговые ткани необратимо повреждены и все «разряженные» умрут в самом скором времени, так и не очнувшись ни на миг. Информация эта, по утверждению Пал Нилыча, пришла «сверху» — с таких верхов, где ошибаются крайне редко, а коли речь заходит о самых пакостных вестях — то вообще никогда. На сей раз вести являлись совершенно определенными: разрядники в руках атарактов за долю секунды делали то, что «голд» творил месяцами.

Накачивая Скифа и остальных агентов этими жуткими историями, шеф поминал то каких-то двеллеров, обитающих в тумане, то операцию «Blank» да увядшие листья в осеннем лесу, то полицейского из городка Грейт Фоллз, штат Монтана, то злодеяния неуловимых мафиози из Черной Роты, то секту хитроумных калькуттских сатанистов, то прочих столь же подозрительных фанатиков и бандитов и других безвинных людей, отведавших хлыста. Как понял Скиф, хлыст (он же синеватый стерженек, предположительно — гравитационный излучатель) отнюдь не являлся аллегорией либо объектом трансцендентного мира, чем-то таинственно-неопределенным; это устройство видели воочию все участники утренней битвы. Но в речах Сарагосы хлыст обретал второе и более страшное значение, делался как бы символом грядущих бед, прообразом затаившегося во мраке ужаса; его прикосновение означало коллапс, каталепсию и гибель.

Быть может, подумал Скиф, хлыст и стал бы самым лучшим выходом для поклонников медовых ароматов — таких, как Марк Догал? Быть может…

Но Джамаль! Джамаль!

Он испытывал сейчас два чувства, одинаково сильных и в равной мере заслонявших недавние шардисские сны, воспоминания о Большой Игре, о выпавшей ему удаче, о рыжей гадюке Ксарин и Чакаре, серадди Куу-Каппы. С одной стороны, все разъяснилось — все, о чем он гадал последний месяц, что будоражило его воображение; мир сделался четким и ясным, и теперь он знал свое место в нем, понимал свое назначение и свои задачи. В том числе и последнюю, вновь открывавшую перед ним двери Амм Хаммата.