Он не мог смотреть на разгром российской надежды. Да что там российской… мировой.

Он не желал наблюдать из казенной коробки кабинета гибель пилотов, идущих в последний бой. Без шансов. Лицом в пекло.

Потому что он был трусом.

Министр встал. Одернул китель и принялся снимать с груди ордена и медали, аккуратно складывая их рядом с пистолетом. Закончив, он выпил залпом водку и закусил хлебом.

Поколебавшись, снял бежевую лайковую перчатку с правой руки.

Чтобы фаланга указательного пальца двигалась совершенно свободно.

Включил звук на плазменной панели и вдруг увидел, как об пол разбилась слеза. Испугавшись слабости, со злостью растер сопли по всему лицу…

Ведь министр был клиническим трусом.

Он с самого детства боялся плакать.

Ду смерти.

Глава четвертая

Глава четвертая

Роберто действительно без всяких проблем довез их до подножия трапа, ведущего на борт лайнера.

Забрав из рук молчаливого водителя билеты и визы, Долгов кивком головы поблагодарил его и выбрался из фургона следом за щурившимися на яркое солнце Маринкой и Веткой. Они почти всю дорогу проспали без задних ног, пробудившись лишь единожды возле Неаполя, чтобы посмотреть на могучий конус Везувия, скрывающийся за полупрозрачной вуалью облаков.

Оказавшись на свежем воздухе, Максим вдохнул полной грудью и, забыв выдохнуть, уставился в клепаный железный борт перед собой. Медленно поднял глаза вверх, убеждаясь, что зрение не подводит его.

– Не предполагал, что у Папы такое оригинальное чувство юмора, – произнес генерал, выкатывая из багажника объемистый чемодан со свежим бельем и одеждой. – Вас доставят в город Бари, прямо к трапу лайнера… Невероятно смешно.

– М-да… – выдавил Егоров, окидывая взором белоснежную махину, пришвартованную к длинному причалу. – Я-то, наивный юноша, думал, что это будет а-в-и-а-лайнер. А не… такой, блин… Титаник.

Роберто тем временем, не прощаясь, забрался в кабину фургона и укатил, оставив друзей посреди галдящей разношерстной толпы, постепенно минующей строгий таможенный контроль и втягивающейся на борт исполинского корабля по узкому трапу.

– Оригинально, – хмыкнул Герасимов, теребя свои дряблые мочки ушей. – Даже если эта дура узлов двадцать крейсерской скорости держит, до Тель-Авива нам четверо суток пилить. Понтифик-то и впрямь – хохмач. Не зваться мне Фрунзиком.

– Кораблик, – пробормотала Ветка, протирая заспанные глазенки кулачками. – По Москве-реке такие большие пурумки не плавают.