Когда-то кафе называлось «Лазурная стрекоза».

До того – «Черная лебедь». И тогда тут давали приличное вино.

Но в самом начале, когда-то, миллион лет назад, на вывеске значилось «Серебряная бабочка»…

Именно «Серебряная бабочка» – Рэм помнил точно.

Сейчас они тут добавляют в кофе скверный ликер. Завели этот омерзительный ликер еще во времена «Лазурной стрекозы» и никак не израсходуют. Зато взбитые сливки – умопомрачительно хороши, Рэм не способен отказать себе в таком удовольствии. В сорок семь лет мужчина имеет право на маленькие слабости.

На столе перед Рэмом – чистый лист бумаги, карандаш и чашечка кофе со взбитыми сливками. Третья за сегодняшнее утро. Напротив сидит Ханфи Руш, узколицая бойкая корреспондентка, худая и хищная, с волосами цвета вороненой стали. Коллега. В сороковой раз она пытается стать для него… чем-то. Упорная, старательная. Большой рот, кроваво накрашенные губы – будто час назад она поймала еще кого-то, классифицировала как пригодное только в пищу и долго не могла оторваться от дымящихся внутренностей.

Мешает.

Только что присела, а уже ощущение, будто надоедает целый час.

– Очаровательное местечко! Шикарно. А у тебя, оказывается, есть вкус. Если бы не последние события, я бы, пожалуй, предложила тебе пригласить меня сюда на ужин… Жаль, я к тебе сейчас по делу. Голова просил передать…

– Последние события? Что ты имеешь в виду?

– Так война же… – Ханфи кокетливо повела плечиком. Вырез на груди сделался чуть шире.

– Война? Война? Как? С кем?

– Совсем ты запылился в своей хронике культурной жизни. Журналист, называется. Ты рохля. Ты какой-то неживой, тебе энергии не хватает. Все нормальные журналисты давно знают утром танки Боевой Гвардии совершили прорыв. Все взволнованы судьбами страны. А ты…

Последние годы Рэм засыпал и просыпался с надеждой: катастрофы удастся избежать. А когда надежда рухнула, это вышло так неожиданно, так неуместно! Они там могли бы чему-то научиться, но, похоже, элита, набранная из случайных людей, оказалась слишком слабой и слишком самоуверенной.

– Гвардия… Опять Гвардия… Не могут жить спокойно.

– …а ты сидишь тут и попиваешь кофеек. Будто гибель тысяч солдат не ранит твое сердце. Будто желание быть там, где идет битва за сохранение демократии, не посещало тебя!

Она всегда путала тексты и жизнь. Говорила в жизни словами, пригодными лишь на «скругление» непричесанных интервью. Зато в интервью оставляла такое, чего никакая жизнь не потерпит.

– Господи, война.. До чего же паршиво.

– Да-да! Тебе стоит страшиться. Голове пришел заказ на четырех офицеров. Двое редакторов пойдут в военно-журналистский корпус, а еще двое… да, двое – прямехонько в армию… куда-то там в ополчение. И Голова аккредитовал в Журкорпус не тебя. Тану, говорит, спятил. Такое, говорит, время, а от его культурной хроники без конца тянет критицизмом. Я, говорит, вымарываю, вымарываю, а он не понимает… Мы же, говорит, лоялистская газета, это не наш стиль. А если, говорит, этот Тану в Журкорпусе такое вякнет, его же мигом – к стенке, дурака, по обстоятельствам военного времени… Нет, пусть повоюет простым командиром ополченцев. Тебе сегодня вечером, друг милый, надо зайти на площадь Освобождения, 20, в военный комиссариат. Вольная жизнь твоя заканчивается! Впрочем, ты не должен страшиться, ты ведь храбрый человек, настоящий мужчина.