Проще простого.

* * *

Связь между скафами заработала после замены больших твердотельных батарей на плечевых энергоблоках. Практически сразу после этого включился автономный внутренний обогрев и вентиляция.

— С неделю назад я видел на станции чувака, который ради научной ценности эксперимента добровольно пережил ЭМ-импульс подобной мощности без избирательного угнетения сильными седативными средствами структур мозга, регулирующих эмоции, — сказал Кордазян, осторожно отстегиваясь и всплывая над приборной панелью. — У него потом так интересно слюна по парадному кителю стекала.

— Не слишком ли ты умный для пилота-штрафника?… — морщась от головокружения, спросил Лабур.

— Я, прежде чем здесь оказаться, полгода в одиночке провел. Читал все, что перепадало от охранников: техническую литературу, медицинскую, немного математики и физики… — объяснил Кордазян. И с обидой в голосе добавил: – А вот обычной беллетристики с картинками, изверги, не давали.

Егор поморгал, приходя в себя после укола механического шприца, встроенного в предплечье скафандра. Раствор, нейтрализующий седативин, уже растекался по жилам.

Он тоже отстегнул ремни и, аккуратно подтянувшись к потолку, отсоединил ящик с инструментами.

— Ладно, хватит трепаться. У нас полчаса, чтобы привести машину в чувство.

Кордазян хотел привычным движением почесать выбритый подбородок, но пальцы в перчатке стукнулись о стекло шлема, и он чертыхнулся. Достал из широкого кармана светохимический стержень и переломил его. Рубка постепенно наполнилась зеленоватым мерцанием.

— Помнишь, о чем мы болтали, когда приход от транков был? — сердито спросил Егор, колыхая перед собой эластичный пакет с электролитом.

— Помню. Я изобрел новую единицу измерения.

— А про практическое применение сверхмощного гравитонного оружия?

Кордазян закончил отвинчивать кожух основного распределителя и чуть было не упустил в свободный полет отвертку. Вновь чертыхнулся.

— Между прочим, Солнце вовсе не обязательно уничтожать, — наконец откликнулся он. — Что-то ты разговорчивый стал, командир, а?

— А ты – неулыбчивый, — огрызнулся Лабур.

Кордазян немедленно осклабился.

Лабур нахмурился и замолчал.

Через минуту напряженной работы и пыхтенья в наушниках Егор все же поинтересовался:

— И что же еще можно сделать с Солнцем, по-твоему? Уж не столкнуть ли с курса, по которому некая неведомая сила тащит его к точке встречи с другим Солнцем?