Отпив из кружки, я недоуменно переспрашиваю:

– Уехать из Яр-Инфернополиса?

– Да.

– Как-то не задумывался…

– Я бы хотел свалить отсюда, Фенхель. Туда, где жизнь, понимаешь? Что-то такое… Не знаю, как сказать… Настоящее. Солнце и… море… Что-то реальное, яркое…

Он тихо смеется.

Я неуверенно пожимаю плечами.

– Все это вздор, – говорит Ибис, поднимая бокал. – Выпьем за то, что нам удалось выбраться живыми из всего того дерьмища, через которое мы прошли.

Мы пьем, не чокаясь.

Я думаю над его словами. Уехать… Но куда? И зачем?

Мечты. Его рекламные рисунки, все эти буклеты-приветы, плакаты и витрины… Ведь собирался стать настоящим художником. И мой гребаный роман. Нужны ли наши мечты кому-нибудь за пределами Города, если даже здесь на них нет спроса?

(О)леся

Олеся Клокендорф – дочь моего бывшего сослуживца, военврача нашего штаффеля.

Я почти не пишу о нем в своем гребаном романе. Не такой уж был и интересный человек.

Только двух вещей про него я не понял. Как он умудрился оказаться у нас? Каких военных богов прогневил тихий человек с собачьими бакенбардами, пенсне на сизом от пьянства носу и манерами доброго, ленивого гувернера? Когда-то, сто тысяч лет назад, в сказочном золотом детстве, у меня был такой воспитатель. В моей памяти эти двое смешались. Ну, и второе – как ему только в голову взбрело переложить ответственность на свою драгоценную дочурку (безвременно ушедшая чахоточная мать, похожее на монашескую оби-тель Благотворительное Училище за счет Генштаба – полный набор для дешевого романа) на меня? Перед смертью, сквозь кровавый кашель: «Фенхель, заклинаю, позаботься о моей дочке».

Да каким местом он, мать его, вообще думал?

Но отказать я не мог.

Я устроил Олесю секретаршей к одному своему старому приятелю – некрократу, чиновнику окружной Пожарной инспекции.

Эти ребята после всех тех метаморфоз, которые претерпевает их организм на госслужбе, не особенно склонны к романтическим отношениям.