Прощай, железный старик, я знаю, я все видел в твоей крови. Но как же не вовремя!

Я накрыл обладателя чистой изумрудно-алой крови снова, подумал, что сейчас еще пересудов среди гостей не хватало, и повернулся к Репшину:

– Когда?

Яков Эрихович качнулся на пуфике:

– Ночью. Успел закостенеть.

Я представил, как старик Ритольди, решившись, встает с кровати, как одевается в чистое, как твердой рукой вяжет узел, последний раз смотрит на детский пальчик в шкатулке («Саша! Сашенька!») и накидывает петлю.

За моей спиной слышался вежливый голос Тимакова:

– Господа, попрошу выйти. Дамы, пожалуйста. Это трагедия, будьте добры освободить…

Шуршали платья, шаркали ноги, кто-то был недоволен, мой разум невольно выхватывал обрывки фраз: «У него, кажется, сын… Нет, внук… Неудивительно…»

Они все уже были в курсе.

Впечатлительной барышне принесли воды. Тимаков встал там, весь в черном среди светлых женских фигур:

– Милые дамы…

На него шикнули.

– И все же, – сказал Тимаков, – здесь не место… Разрешите, я помогу.

Шаткой компанией они медленно двинулись к дверям. Тонкая женская ручка свисала через тимаковское плечо.

– А я, знаете, с ним вчера разговаривал, – сказал Репшин.

– О чем? – поднявшись, спросил я.

– Да так, о разном, – пожал плечами доктор. – Больше о прошлом, о славном прошлом, и о том, что настоящее в сравнении с ним – увы. Он был мрачен, но я не сказал бы…

Вздохнув, он замолчал.

Появились слуги с носилками, вместе с ними в гостевую вошла матушка.