– Но вы пришли утром.

Репшин развел руками:

– Я не знаю, почему. Я почувствовал…

Я наклонился к нему:

– Яков Эрихович, вы понимаете, что человек, решивший повеситься, не будет приглашать вас той же ночью пить токайское?

– Я понимаю.

– Тогда что вы тут блеете?

Репшин часто-часто заморгал.

– Я отказался, – напряженным голосом заговорил он. – Я подумал, что мы не ровня, чтобы какой-то там докторишка низкой крови… Я обидел его. У него лицо так… будто смерзлось. Я, собственно, и шел как раз извиниться, помаялся-помаялся, все равно, думаю, не спит…

– Ритольди вечером еще с кем-то разговаривал?

Репшин задумался:

– К нему боялись подходить, от него, если понимаете, веяло… Он и со мной-то заговорил сам, чтобы справиться о вашем здоровье. Да. Это уже потом… – Он вдруг нахмурился. – Знаете, там был какой-то разговор. Какая-то женщина…

Доктор напряженно застыл.

Круглое лицо его сморщилось, лоб заблестел от пота.

– Нет, – наконец выдохнул он, – не могу вспомнить. Что-то яркое… красное…

– Красное?

– Мелькает.

Репшин провел ладонью перед лицом, показывая.

– Ах, вот вы где!

Тимаков, широко улыбаясь, вошел в комнату. Поклонился. Будто какой фигляр, развел руки в стороны. Его качнуло.