Вывернув из ослабших пальцев револьвер, я опустил капитана на кушетку. Сагадеев давил пепел сапогом, как живую змею.

– Что ж вы, Бастель! – щерился он из-под усов. – Как же так?

В двери опасливо заглянул лупоглазый жандарм.

– Стой! – сказал ему Сагадеев. – Беги к Лопатину, все кареты, что сейчас выехали, – вернуть. Силой! – рявкнул он. – И уже в удаляющуюся спину добавил: – И осторожнее там!

– Кто? – спросил я.

Обер-полицмейстер выдохнул, подошел к Тимакову, стер след помады с его щеки:

– Да Ольга-Татьяна ваша, Диана Зоэль… И я, дурак, проморгал, не думал… – Он поморщился, взглянув на доктора. – О-хо-хо, наворотили дел.

Я вспомнил женскую ручку на плече Тимакова, вспомнил шаль, вспомнил слова Репшина про женщину, разговаривающую с Ритольди.

Ах, гуафр!

Как близко она подобралась! Приехала в чьей-нибудь свите? Окрутила лентой какого-нибудь ван Зее?

– Что же она, по-вашему, настолько сильна? – спросил я.

– Скорее, нахраписта, нагла, может быть, да, выросла в этом их мастерстве… Надо отдать ей должное, не побоялась. – Сагадеев раздраженно повел плечами и рявкнул в раскрытую дверь: – Носилки-то есть в доме?

В коридоре произошло шевеление. Кто-то там, сплоховав, растянулся на полу, давешние слуги, изрядно задерганные, протиснулись мимо обер-полицмейстера. Серая ткань носилок мелькнула прапором.

Бедный доктор!

Я не успел узнать его. Наверное, он был хороший человек. Мне он, конечно, не особо понравился, я ожидал увидеть худющего Роше, а тут…

Толстенький такой колобок.

Но мы вполне могли подружиться. Могли…

Слуги переложили Репшина на носилки. Золотой брегет стукнул об пол. Я наклонился и убрал часы в жилетный кармашек. На паркете осталось смазанное пятно.

Вот и весь Яков Эрихович.

– Бастель, – позвал Сагадеев, – пойдемте-ка на крыльцо. Мне может понадобиться ваша помощь. Вы как?