– Не загипнотизирует?

– Без лент? Вряд ли, – Сагадеев пригладил мокрые усы. – Одно мне не дает покоя.

Мы вышли наружу.

– Господа, я в расположение, – сказал и откланялся чуткий к чужим разговорам Штальброк. – Служба.

– И что же? – спросил я Сагадеева, когда силуэт поручика, пригибаясь, растворился в пелене дождя.

Обер-полицмейстер подставил лицо каплям:

– Кажется мне, Бастель, что сдалась она нам нарочно.

* * *

* * *

Тимаков, сидя на балюстраде, пытался зажечь мокрую сигарету. Ничего у него, конечно, не получалось, но он шкрябал спичками о наждачный бок коробка с маниакальным упорством. Гражданское платье все, до короткого раскроя, было темным от влаги.

Я так и не решил еще, как к нему теперь относиться. Если бы слова про фонари были словами, вложенными Зоэль…

– Георгий, – позвал его Сагадеев.

Тимаков, соскочив, вышвырнул сигарету в кусты:

– Да, Николай Федорович.

– Пойдемте-ка со мной, – обер-полицмейстер подхватил его под руку. – Расскажете про ленту. Про до и после. И про самое оно. Только обстоятельно, с нюансами, с самыми такими незначительными финтифлюшками…

Дормез, видимо, откатили к каретной. На дорожках и лужайках было пусто. Небо слабо светлело, но дождь и не думал прекращаться, шипел, шелестел, ходил серыми пологами, превращая дальний пост у ворот в непонятное, с проблесками, шевеление.

Я присел на перила, как только что Тимаков.

«Нарочно» – закрутилось в голове. Почему нарочно? Потому что могла разобраться с вахмистром и вообще с погоней? Обездвижила б иглой…

Но причины?

Интересно. Если на меня охотятся с «пустой» кровью, то наверняка кто-то следит и здесь, народу понаехало – все гостевые домики заняты, плюс пехотинцы, плюс жандармы; если вспомнить серошинельника, горного инженера Шапиро, казначея Лобацкого, то никого нельзя исключать.