В империи уже и забыли почти, что раньше, до деления на уезды и края и нового деления на губернии, были только уделы. Обширные, гигантские. Северный считался нашим, семьи Кольваро. Южный – семьи Гебриз. Северо-западный и Юго-западный – семей Ритольди и Иващиных. Северо-восточный и Юго-восточный – Поляковых-Имре и Штольцев.

Тутарбиным принадлежал Центральный удел, или, иначе, Сердечный.

А потом империя ушла с юга, но разрослась вширь. Все перепуталось и переплелось, и Гебризы, получается, сделались изгнанниками.

Как-то это мимо меня прошло.

И когда, интересно, империя отступила? В Смутные времена Волоера? Или еще раньше?

Стоп, приказал я себе. Не отвлекайся. Вряд ли наша история имеет такие длинные корни. Письмо, впрочем, занимательное. Гиль-Санкар, хм… Ассамея уже более двух лет худо-бедно блюдет мирный договор, торговля оказалась выгоднее войны, но между собой беки ладят редко. Все ж великие…

Гиль-Деттару с Гиль-Санкаром замириться не дают какие-то давние караванные дела, верблюды и перебежчики, поэтому расположение ко мне одного вовсе не означает дастархан у другого. Это на случай визита.

«Компаньон этот так тогда и не поворотился в Жукоев, – стал читать дальше я. – Прислал гонца с указанием Косте выдвигаться экспедицией по Южному тракту. Случилось это в конце июля прошлого года, стало быть, как раз год с того и прошел. Двинулись они утром тридцатого числа, и я до сих пор будто вживую вижу, как Коста носится на своем черном жеребце от головы обоза к хвосту, нервным вскриком подгоняя повозки.

Здесь предыстории выходит конец, уж простите, Николай Федорович, за многословие. Сама история такова: через четыре с лишним месяца, в декабре, Коста Ярданников вернулся в Жукоев. Один.

Он страшно высох, оброс, лицо стало темное от солнца, глаза – как два уголька, я едва признал его на пороге своего дома, подумал начально, погорелец какой-нибудь на хлеб собирает. Но, несмотря на жуткий вид, на обноски на теле и сбитые в кровь ноги, он был совершенно счастлив. Он сказал мне, что нашел удивительное, что скоро станет… Тут он наклонился и прошептал: „…всемогущим“ – так, что кровь моя застыла в жилах. И я, полицейский с семнадцатилетней выслугой, видевший всякое, испугался. Мне не стыдно в этом признаться, поскольку всякому человеку есть свой страх.

Коста попросил ключи от дома, оставленные мне на хранение, и, получив их, был таков. Ничего не сказал, даже не простился. „Безумец!“ – вот что я подумал тогда.

Все это случилось уже под вечер, а ночью меня разбудил молотящий в дверь пристав. Вместе с ним были судопроизводитель Щукин и бледный как смерть скабейниковский мальчишка (Скабейниковы и Щукины – оба соседи Косты). С их слов, ближе к полуночи в доме Ярданниковых кто-то кричал нечеловеческим голосом и бился в стены, продолжалось это около получаса, потом крики стихли. Приблизиться к ярданниковскому крыльцу никто не рискнул, решили позвать полицию, мало ли что. Если припадок, это одно, а если какое-нибудь смертоубийство? Вызванный пристав посветил в окна, подергал дверь (заперто) и, зная про мою дружбу с Костой, не нашел ничего лучше, чем поднять с постели меня.