Еще раз FW. Нажать – и держать, чтобы разошлась свежая царапина на пальце, чтобы вернуться в настоящее, а еще лучше – сразу попасть в будущее, чтобы все уже закончилось, так или иначе, но только закончилось…
– Кто ты? – прошептала Лена, глядя на тонкие пальчики Витьки, вцепившиеся в жилистое запястье отца.
7
7
Ночью прошел дождь. Витьке стало хуже – все утро его рвало, поднялась температура. Лена гладила брата по мокрым от пота волосам и думала – а может, отец прав, и серые все заслужили?
Чуть свет Егор ушел. Вернулся с инвалидной коляской для ослабевшего Витьки – и нет, Лена не хотела знать, где и как он ее раздобыл. Во-первых, это было неважно, а во-вторых – она его боялась. Боялась Егора – не того бестолкового мямлю, который трусил даже сходить в магазин, чтобы вернуть деньги за просроченное молоко («Доча, там же будут ругаться!»), а того,
Вот только каким бы он ни был – он сейчас был нужен им с Витькой. Только и всего.
Чем больше они удалялись от центра Артемьевска, тем труднее было катить коляску. Колеса, на которые налипло, наверное, по килограмму земли, то и дело буксовали в грязи, застревали в трещинах асфальта. И это в городе. А что будет, когда они пойдут по лесу к Черному Логу?
Витька, казалось, не замечал ничего вокруг. Он рисовал в записной книжке, раздобытой в квартире. Сначала – только на чистых листах, потом в ход пошли и исписанные страницы. Карандаш мелькал в потемневших пальцах, оставляя на бумаге резкие, уверенные, яростные линии.
Опутанное проводами тощее тельце серого в овальной капсуле. Двое серых, взявшись за руки, смотрят с обрыва на горящий город. Какое-то существо – крупное, четырехрукое – избивает серого на глазах у его неподвижных, равнодушных собратьев.
Он рисовал, пока грифель не сломался. Потом пару секунд посмотрел на бесполезное орудие письма и со злостью швырнул карандаш в грязь. Следом полетел блокнот.
– Ты же так старался, старик! – удивился Егор.
– Они слабые, – Витька прикрыл глаза. – Они слабые, поэтому над ними все издеваются. Я так не хочу. Я буду сильным!