Кстати, о любви. С ней проблема серьезнее. Когда героиня рассказывает герою, что рассталась с предыдущим своим женихом потому, что ей хотелось уехать из родной страны, а он не разделял ее планов, герой сурово заявляет: «Если по-настоящему любишь, не всё ли равно, где жить с любимым человеком». И в финале героиня понимает его правоту и остается с ним, отказавшись от своих планов, чтобы «быть ему полезной». Другими словами, автор говорит женщине: твои планы и стремления не имеют значения, когда они не касаются любви. Единственное, что ценно в тебе, – это твоя способность вызывать любовь и быть полезной своему мужчине. Говорит, правда, не слишком талантливо и убедительно. Но в том-то и дело, что это твердят женщинам постоянно, начиная с самого раннего детства. А как известно, капля камень точит».

– Уф! Хорошо, – Густав снова поцеловал Хизер в ухо. – Могу ли я признаться, что мне нравится, когда ты критикуешь не меня?

– Я так рада, что «Дамский угодник» заказал мне целый цикл обзоров! Всё жду, когда им надоедят мои шуточки и они прикроют лавочку. Хотя, конечно, это несерьезная работа…

– Ну да, всего лишь любовные романы, да еще и для женщин, что же тут серьезного?

– Уел!

Хизер подняла руки, словно сдаваясь. А потом спросила:

– А у тебя как дела? Я слышала очень обнадеживающий стук клавиатуры.

– Я снова взялся за «Адвоката для невинной». У меня появилась одна идея. Хочешь посмотреть?

– Ты еще спрашиваешь! – воскликнула Хизер и отложила ноутбук. – Пошли!

Они прошли в кабинет. Густав усадил Хизер в свое кресло, сказал с затаенной гордостью: «Вот. Читай, пожалуйста», – и устроился сзади, чтобы было удобнее целовать ее в затылок. Хизер прочла:

«Аня сжалась в комок, с головой накрылась вонючим жестким одеялом, чтобы хоть как-то спастись от холода и шума, и попыталась уснуть. Ее соседки по камере большей частью не спали. Двое ссорились из-за украденной шпильки, и с минуты на минуту дело должно было дойти до драки. Еще одна горланила хриплым голосом непристойную кабацкую песню. Безумная монахиня, которую взяли за бродяжничество, громко молилась и восклицала: «Прокляты! Все вы прокляты!» Аня была с ней согласна. Громко заскрипела дверь. Вошел исправник и крикнул: – Громова! Ступай в кабинет! К тебе пришли! «Кто пришел и зачем?» – думала Аня, пока ее вели по длинным холодным коридорам. Однако три дня жизни в тюрьме приучили ее держать рот на замке. В большом, сером и холодном кабинете за столом сидела женщина в белоснежной блузке с высоким, застегнутым темной брошью воротничком. Ее пышные волосы были высоко зачесаны назад и сколоты гребнями, и вся она была такая чистенькая и аккуратная, что Аня сразу почувствовала себя немытой оборванкой, вспомнила, что уже три дня не меняла белье, что ее прическа растрепана и в ней застряли соломинки из дырявого тюфяка, ощутила, как гудит и ноет всё тело, и разрыдалась. Женщина вскочила из-за стола, усадила ее на стул и обняла. – Моя дорогая, – сказала она. – Сколько вам всего пришлось пережить! Но скоро всё кончится, я обещаю. Я буду защищать вас и добьюсь вашего оправдания. Когда смысл ее слов дошел до разума Ани, она заплакала еще сильнее. В этом месте человеческое участие было почти невыносимой роскошью. – Вы ей еще не адвокат! – буркнул исправник. – И прекратите обниматься с осужденной».