Когда он повернулся к комнате лицом, это был уже не Трифон.

Через полчаса на парадном ходе хлопнула дверь, послышались шаркающие шаги по лестнице, сопровождаемые странным звуком, вроде бы чуть слышным хихиканьем. В дверном проёме показалась тощая и сутулая фигура Расклейщика афиш. Не переставая тоненько хихикать, он с интересом посмотрел на выломанную дверь, затем подошёл к висящим на стене оленьим рогам и некоторое время стоял возле них. На одном отростке висело изящное женское манто, а на другой была насажена человеческая голова с выпученными глазами и обрывками сухожилий вокруг шеи. Расклейщик щёлкнул голову по носу и, залившись хихикающим смехом, пошёл дальше. По пути небрежно пнул из-под ног оторванную кисть руки. Он обошёл всю квартиру, поглядывая на мебель, на обои и потолок, заляпанные жирными красными пятнами и какими-то клочками, затем выбрал относительно чистый участок стены и достал из рулона очередную афишку. Прилепив её, он отошёл на несколько шагов назад, как бы любуясь проделанной работой, ещё какое-то время постоял-похихикал, после чего подхватил ведёрко с клеем и удалился тем же маршрутом, каким пришёл.

На афишке имелась в высшей степени бессмысленная надпись «Баю-баю, начинаю».

Был поздний вечер 25 октября 1917 года.

Майк Гелприн, Елена Щетинина. Звериное слово

Майк Гелприн, Елена Щетинина. Звериное слово

Ликха решилась на побег на закате, через полчаса после того, как дуэнья усадила её в ванну. Ванну Ликха ненавидела. И тряпки, в которые её упорно обряжали все эти годы. И дуэнью, жирную бабищу с завитыми седыми лохмами и обвисшими едва ли не до пупа грудями. И прочих обитателей крепости, надменных, самодовольных имперцев. И их изнеженных, раскормленных баб. И в особенности распорядок дня: всё заранее известно, всё по часам – подъём, завтрак, рукоделие, обед, прогулка, вновь рукоделие, ванна, сон. Таковы были имперские правила. Каждодневные и ненавистные, но обязательные. Правила Ликху приучили соблюдать ещё в далеком детстве мамки и бабки.

Дуэнья то и дело маячила в дверях выложенной мрамором банной комнаты. Нагло ощупывала Ликху сальным взглядом, ухмылялась, облизывала влажные толстые губы.

– Пусть сладенькая дикарочка промоет все свои складочки, – гнусавила дуэнья, едва различимая в поднимающихся от печи облаках пара. – Хорошая девочка должна быть чистенькой и приятно пахнуть.

Ликха вежливо скалилась в ответ, едва сдерживаясь, чтобы не метнуться к жирной гадине и не перехватить ей зубами горло. Верно пророчил бородатый имперский воин, который десять лет назад притащил Ликху в крепость на аркане.