Он знал, что это была лучшая из всех его работ, и осознание того, что теперь он не сможет — нет, будет лишен возможности окончить ее, — наполнило его душу художника горечью сожаления, а потом негодованием и яростью.

Как смели они причинить ему такое, как только осмелились? Заставить его пережить все это… Какого черта, что знает Винсент о жизни Наверху? Об отчаянии? О том, как на твоих глазах умирает от рака единственный человек в мире, которого ты любишь; об унизительных многочасовых стояниях в очередях в различные благотворительные фонды, выпрашивая деньги на химиотерапию, операции, просто на оплату квартиры и обогрева в ту ужасную последнюю зиму? О том, что значит закладывать в ломбард свои инструменты для гравирования, — они стоили ему триста долларов, скопленных по центам в течение полужизни, оторванных от семьи, и о выражении лица служащего ломбарда, бросившего ему: «Двадцать пять баксов — берите или уходите». Кьюллен тогда взял их. Тогда он мог бы заложить даже одно свое легкое, если бы кто-нибудь согласился взять его в залог.

Из внутреннего кармана своей длинной накидки коричневого цвета из старой кожи и лоскутков от одеял — он старался не думать, что эту накидку сделала ему Мэри, — он достал украшения, которые ему удалось припрятать в сумятице внутри судна. В его комнате всегда было гораздо больше свечей, чем в других, потому что он занимался очень тонкой работой, и Сара, делавшая свечи, никогда ему не отказывала, в их свете цепочки ожерелий сверкали, а жемчужины подвесок светились опаловым блеском даже сквозь слой грязи. Браслеты — один довольно простой работы, но массивный, а другой — сплетенный из нескольких цепочек и лепестков, тяжело и солидно оттягивали своим весом его руки, кольца бросали брызги света из своих бриллиантовых сердец.

Если бы это было у него раньше… Если бы это у него только было… Ладно, подумал он, теперь это у меня есть. И они не посмеют отнять их у меня… Эти мысли потянули за собой другие — воспоминания о Верхнем мире и о разбойничьем лице служащего ломбарда, готового за копейку ограбить собственную мать. На этот раз он собирался иметь дело отнюдь не со служащими ломбардов…

Но для этого не следовало быть похожим на этих эмоциональных детей, этих беспомощных добряков, живущих в туннелях. Не следовало обращать внимания ни на что, кроме того, что ты готов был сделать.

Из инструментов, разбросанных на верстаке, инструментов, которые ему принесли дети, найдя их во время своих рысканий за продуктами на задворках и в помойках, инструментов, которые Винслоу и Мышь починили для него, наточили и поменяли лезвия, он выбрал самый большой резец, какой только ему удалось найти. Мозолистым пальцем он попробовал остроту лезвия. Не так уж много, но, если кто-то из жителей Верхнего мира попытается отобрать то, что по праву принадлежит ему, это должно будет помочь.