— Занятно…

Кьюллен громко сглотнул и непроизвольно вытер руку о свою длинную накидку, хотя крови на ней уже не было — он проверил это несколько раз по пути сюда.

— Все, что я хочу, — это пятьдесят тысяч. Это стоит намного больше.

— Это все, что у вас есть?

Представив себе груду золота, оставшегося в комнате Мыша, Кьюллен заколебался, на мгновение пожалев, что он не взял больше… не взял всего. Да и что они будут делать со всем этим в Туннелях?

Потом он вспомнил Мыша, лежащего среди рассыпанных монет, и стыд, ужас и жгучее раскаяние охватили его. Как он мог сделать такое с Мышом, именно с ним?.. Его собственные слова: «Все, что я хочу, — это получить свою долю» — огнем обожгли его душу, и он пробормотал:

— Да.

Но эти серо-стальные глаза заметили его неуверенность.

— Значит, есть еще. — И это был отнюдь не вопрос.

— Это моя доля, — упрямо сказал Кьюллен, — это все, что принадлежит мне — моя доля. — Он снова вытер руку. — Я только хотел получить мою долю, — продолжал он громче, пытаясь убедить самого себя — и убедить еще и Мыша. Речь его стала быстрой и твердой. — Они пытались ограбить меня, пытались взять то, что принадлежит мне… А это было мое…

Голос мужчины стал ласковым:

— Мир дошел до пределов падения, не правда ли? Совершенно никому нельзя доверять. — И непринужденным жестом, словно беря вилку, он достал откуда-то пистолет.

Должно быть, у него под коричневым кожаным жакетом скрывалась наплечная кобура — глядя прямо в отверстие глушителя, с красной точкой от лазерного прицела у себя на переносице, Кьюллен не мог себе представить, откуда он его достал.

Рот его мгновенно пересох:

— Пожалуйста… не надо так делать. Дайте только мне деньги, и вы никогда обо мне не услышите.

— Я никогда не плачу деньги просто так. — Его улыбка была теперь совершенно холодной. Он уложил тиару, перстень и браслет обратно в мешок, завязал его горло и бросил через стол Кьюллену, пошатнувшемуся под его тяжестью. — Держите. Поведете туда, где лежит остальное.

Ошеломленный Кьюллен попытался отрицательно покачать головой, но не мог. Испуганный, недоумевающий, он в то же время чувствовал себя как человек, которого после хорошей выпивки привели в себя, плеснув в лицо ведро холодной воды, и в его памяти всплыло абсолютно все, сделанное им. Все его существо противилось тому, чтобы вести этого человека Вниз, чтобы спустить с привязи это деловитое насилие на своих друзей, на людей, которые заботились о нем, когда он в этом нуждался, кто всегда был рядом с ним… Отец, Винсент, Мышь, Мэри…

Но до мозга своих костей он знал, что этот человек может убить его без угрызений совести и без малейшего колебания. Страх смерти — память об ужасе, застывшем во взоре Мыша, — заледенил его кровь.