Но ничего относящегося к какому-нибудь событию в 1950-х годах — ничего, что имело бы отношение к прежней жизни Отца. Как будто, повернувшись спиной к этому миру физически, он сделал то же самое в своем сердце.

Со вздохом Винсент поднялся на ноги, распрямляя усталые плечи, затекшую шею. Было уже за полночь, и Наверху земля и весенняя ночь были холодными. Он надеялся, что Отец сейчас спит где-нибудь в тепле, в сухости, что у него было чем поужинать. Ночь за ночью на улицах города он видел людей, свернувшихся в тени парадных, спящих на тротуарах, как усталые собаки.

Медленно, неохотно он перешел в темный альков под ступенями галереи, где у Отца была спальня. Чувство того, что он вторгается в запретную область, все возрастало, нежелание раскрывать чужие секреты боролось с тем, что сказала ему Катрин. «Все, что ты найдешь, нам поможет». Лишь мысль о том, что Отец сейчас может спать в холоде, голоде и сырости, заставила его приблизиться к большому шкафу — лишь воспоминание о своих собственных злоключениях тогда, когда он не мог найти путь Вниз, заставило его открыть исцарапанные дверцы орехового дерева.

Внутри он нашел одежду Отца, коричневый халат, сшитый ему Мэри, кожаную жилетку и кучу свитеров и рубашек, которые он надевал, спасаясь от пронизывающего холода туннелей. Вязаные муфты, его ботинки, толстая вязаная повязка, которую сделала Мэри, чтобы дополнительно защитить его больное колено. Его перчатки, без пальцев, порванные, заляпанные чернилами… его палка.

Винсент нахмурился. Если он оставил свою палку, у него должно было быть что-то другое, на что опереться, другая палка или трость… так же как и другая одежда. В нижних ящиках не было ничего, кроме простыней и стеганого одеяла. В верхнем ящике…

Винсент вытащил небольшой кусочек пластика, лежащий на полке, повернул его на свет. Читтенденский исследовательский институт, сотрудник. И маленький красный квадратик.

Отодвинув в сторону халат, он заметил что-то в глубине шкафа. Он протянул руку в глубокую тень и вытащил фотографию в рамке, черно-белую фотографию, тщательно хранимую под стеклом. Он повернул ее, чтобы на фотографию упал свет.

Это был свадебный снимок. Отец с темной бородой и лицом, бывшим моложе, тоньше и не таким морщинистым, стоял в смокинге, обнимая за талию одну из прекраснейших девушек, которых Винсент когда-либо видел. Что-то в ней было от белокожей красоты Катрин — ее светлые волосы были скрыты под целым морем вуалей и цветов, но лицо, обращенное к Отцу, сияло от радости.

Винсент почувствовал, что у него защемило сердце от жалости и боли за этих двух людей, что бы ни разорвало союз между ними — что бы ни разлучило Отца и эту девушку.