– Но…
– Лоби. – Его голос окреп и утвердился в глубине глотки. – Я тебя старше и лучше знаю, что здесь к чему. Бери клинок, бери арбалет и спускайся в пещеру. Давай.
Я сидел рядом с ним и думал разное. Например, что храбрость – вообще-то, дурь. И что удивительно, сколько робости и почтения к старику сохранилось во мне с детства. И что большие, сердцевинные вещи сопровождает целая туча мелкой пакости: страх, бестолковщина, просто злость.
Зверь снова взревел. Я повыше закинул арбалет за плечо и поправил у бедра рукоять мачете.
Если собрался дуракнуть – а с кем не бывает? – пусть уж это будет какая-нибудь храбрая дурь.
Я хлопнул Ло Кречета по плечу и пошел.
С моей стороны обрыв был крутой и провал глубокий. Я двинулся к просевшему краю. Там были готовые ступени из камней, земляных глыб и кирпича. Обошел, значит, бездну полукругом и стал спускаться помаленьку.
Внизу солнце било в противоположную стену и блестело у нее во мху. Я отпустил влажный камень и перешагнул ручеек с нефтяной примесью, пригасив на секунду его радугу. Где-то в тоннеле по камню клацали копыта.
Я двинулся внутрь. В высоком потолке были трещины, на полу тут и там возникал свет, а в нем сухая ветка когтями шарит опавшие листья или глубина чернеет за обломленным краем – сколько там? Два пальца, два метра, километры вплоть до нижних этажей Исходной пещеры.
Я дошел до развилки, взял влево, прошел вслепую метра три, потом споткнулся и прокатился вниз по невысоким ступеням. Раз попал в лужу (моя пятерня мокро шлепнула в темноте), раз – в сухие листья (они собственным ревом взревели у меня под ребрами). Потом грянул об гравий в луче, ободрав колени и ладони.
И вдруг много ближе:
Я рванулся из предательского луча. В наклонном свете, где только что был я, взвихрились пылинки. Пылинки успокоились.
Мой желудок, как мех с водой, плескался над кишками. Идя на звук зверя – а он притих и ждал, – я уже не мудрил с направлением. Ногу поднял, подался вперед, ногу поставил. Хорошо. Теперь другую поднял, подался…
Метрах в ста впереди был, оказывается, еще один луч. Я это понял, когда его перекрыло что-то очень большое.