Но вот возник пальмовый лист с жареной кабаниной, овощью, пряными плодами, и я забыл обо всем, кроме того, чего не было сейчас у меня в желудке. И понял, кстати, что моя метафизическая меланхолия – в большой степени голод. Это уж всегда так.

Потом опять беседы, опять еда, опять увеселения. Уснули там же, у реки, растянувшись на папоротниках. К полуночи, как похолодало, сползлись в кучу. А за час до рассвета я проснулся.

Вынул голову у Добри из-под мышки (на мое место тут же просунулась лысая головка Нативии) и стоял в звездной темноте. У ног мерцали голова Мелкого Йона и мачете: Йон пристроился на нем, как на подушке. Я потихоньку вытянул мачете, Йон всхрапнул, почесался и затих. Я сквозь деревья пошел к Клетке.

Пока шел, глянул ненароком на провода, протянутые от трансформатора к изгороди. То ли от черных этих проводов, то ли от звуков ручья, то ли от чего-то в памяти – на меня накатило, и я заиграл. И кто-то засвистал со мной вместе. Я перестал, а свист нет.

Где же он тогда? В песне?

– Ле Дорик! Дорик!

– Я, – прозвучало из темноты. – Это ты, Лоби?

– Ло Лоби, – поправил я. – Где ты там?

– Да вот, у входа.

– Ясно. Что за вонь?

– Белыш умер, брат Добри. Я могилу рою. Ты Белыша пом…

– Помню. Видел вчера у изгороди, он совсем плохой был.

– Да, такие никогда долго не живут. Лезь сюда, поможешь рыть.

– А изгородь?

– Я отключил. Лезь.

– Я Клетку не люблю.

– А в детстве лазал ко мне – упрашивать не приходилось. Давай, тут надо камень сдвинуть. Потруди пятки.

– То в детстве. Мы в детстве много чего делали, о чем сейчас речи нет. Ты сторож, ты и копай.

– А Фриза приходила ко мне. И помогала. И все о тебе рассказывала.

– Фриза… – По дороге фраза перевернулась, и я закончил другим словом. – Рассказывала?