Зверюги петляли среди камней. Я заорал, мы защелкали на них кнутами, но догнать не смогли. Мы надеялись, что они скоро опять сцепятся. На минуту мы потеряли их из виду, а потом услышали шипение за камнями, где-то внизу.

По небу размазались тучи, нашу тропу налощил сырой туман. Скакун поскользнулся.

Я вылетел из седла и ударился оземь, рассадив бедро и плечо. Клинок зазвенел по камням прочь. Кнут, зло присвистнув, захлестнул мне горло. На секунду я подумал, что задохнусь. Потом оказалось, что я куда-то качусь, и я замолотил руками и ногами, пытаясь остановиться. Потом перекатился через какой-то край. Вцепился всем сразу. С размаху грудью и животом ударился в камень. Дух вылетел из груди и долго не возвращался. Вернулся – ревом продрал вхолостую глотающую глотку, колесом заходил в разбитой груди. Ребра зашиб? Это ерунда, просто боль. А вот опять вдох – рев – заволокло глаза.

Левой рукой я цеплялся за камень, правой за лиану. Левая ступня еле держалась за корни какого-то деревца. Правая нога висела в пустоте. И я почему-то нутром чуял, что пустоты там порядочно.

Я потерся лицом о плечо, вытер слезы и глянул наверх.

Надо мной – край тропы.

Над ним – злое небо.

Что за звук? Ветер запутался где-то в кустах дрока. Музыки нет.

Как раз, как я поднял голову, закапал дождь. Бывает, случится с человеком большая беда, а после, вдогонку, еще какая-то мелочь, может, даже приятная. И человек заплачет. Вот дождь этот капал на меня, а я висел и плакал.

– Лоби.

Я снова поднял голову.

В паре метров от меня, справа, на плоском каменном выступе на коленях примостился Кид Каюк.

– Кид…

– Слушай, Лоби, – он мотнул головой, откинул со лба мокрые волосы, – по моим подсчетам, ты провисишь так двадцать семь минут, ослабнешь и упадешь. Я подожду двадцать шесть, а потом начну тебя спасать. Идет?

Я закашлялся.

Вблизи ему было лет шестнадцать-семнадцать. А может, и все двадцать: бывают такие, с детскими личиками. На запястьях, на шее и под мышками кожа в мелких морщинах.

Дождь сеялся мне в глаза, ладони горели, все, за что я держался, делалось скользким.

– Попадались тебе где-нибудь хорошие вестерны? – Кид сам спросил и сам покачал головой. – Жаль. Вестерны – лучшая вещь на свете.

Он вытер нос рукой и шмыгнул. Нагнулся ко мне, от его плеч отплясывали дождинки.

– Что такое вестерн? – спросил я; грудь до сих пор саднило. – И ты правда, – я снова кашлянул, – правда собрался дать мне тут провисеть двадцать шесть минут?