По пути Рихтер залюбовался шикарным мозаичным фасадом здания, с узорами, стилизованными под орнамент древнего храма ацтеков. Но невольно вспомнил и об их зловещих ритуалах.

«Глупости. Почти каждый квадратный метр земной поверхности, кроме Антарктиды, полит человеческой кровью и пропитан памятью о зле. Ацтеки тут не хуже и не лучше других. И древние славяне приносили человеческие жертвы, и германцы… И даже если у кого-то нет каннибалов среди дедушек в сотом поколении, то точно есть в тысячном».

Их встретили двое усталых, но трезвых сержантов и один робот, который должен был помочь с выгрузкой. Вопросов не задавали. Один из сержантов отвел партизан в предназначенное им подвальное помещение. Похоже, придется привыкать к катакомбной жизни, раз уж пока небо и космос принадлежат противнику.

Кампус после недавних обстрелов и эвакуации был почти безлюдным, и никто не мешал им заниматься. И вот после многих часов тренировок и полетов «во сне и наяву» бойцы сидели за столом в своем подвале, выжатые как лимоны или как привычные для местных лаймы.

Время приближалось к полуночи. Это было их личное время, но Рихтер запретил засиживаться. Надо было хотя бы три часа поспать перед боем.

Вернувшись из закутка, где стояло кресло для входа в симулятор, Максим застал весь костяк отряда сидящими за столом. Из-за стенки раздавался могучий храп остальных. Сам он восхищался людьми, которые могут спать в такое время. Ему самому было неспокойно. Не до бессонницы, конечно, но просто тревожно.

Почему-то, увидев их застолье, он вспомнил разговор с Иваном.

«Мы не знаем, в который раз мы здесь, – говорил тогда хакер. – Не знаем, возникли ли мы из первичных атомов, появившихся в ходе инфляции в зарождающейся Вселенной. Ведь даже в космосе есть инфляция, а значит, рыночные отношения вечны и божественны, ха-ха. А может, нас придумали мозги Больцмана, зародившиеся в вакууме. Или мы живем в симуляции, запущенной школьником из иного мира. Но это не имеет значения. Потому что здесь, в этом мире, мы реальны. И это наш мир, за который мы будем бороться».

Макс вспомнил, что этот тяжело больной человек с нелегкой судьбой и завиральными идеями уже отдал жизнь за будущее, до которого еще черт знает сколько миль по бездорожью. Нельзя было его подвести, оплошать, сломаться…

Рихтер выбросил всё из головы и еще раз посмотрел на своих товарищей. Кто-то подал ему стаканчик, где оказался коньяк. Чертовы суеверные алкоголики, подумал он.

– Prosit! – Максим пригубил свой напиток. – За ваше здоровье!

Закуска была очень скромной – нельзя было объедаться, а выпивка – еще более умеренной. Все пили разное. Ян Виссер, который, как и Иван, предпочитал пиво, хоть и безалкогольное, сейчас сидел с бокалом кислотного цвета дряни. Своей тощей фигурой похожий издалека на погибшего приднестровца троцкист-эколог предпочитал овощные смузи и фреши, которые отжимал сам. Иногда ему было трудно найти для этих «похудательных смузей» свежий сельдерей. Он не был веганом, только употребляющим рыбу вегетарианцем, который мог при необходимости съесть и небольшое количество мяса. Но поездка в мясном фургоне пришлась ему не по вкусу. «Я могу есть плоть убитых млекопитающих. Потому что знаю, что сельское хозяйство и транспорт убивают куда больше. Но я жду того дня, когда смогу не убивать в процессе своей жизни ни одно существо».