Утром будить никого не пришлось. В половине четвертого все уже были как штык, оделись, умылись, побрились. Сонливости ни у кого даже следа не было.

Перед вылетом перекусили протеиновыми батончиками из сои, а кто-то – из мяса сверчков. Даже в это блюдо они умудрились набабахать соуса чили. Большего и не требовалось. На случай, если штурм затянется надолго, у них с собой были еще такие же. Но добраться до них можно, только сняв броню. В «скелетах» же имелись только трубки с водой и питательной смесью.

Настроение было боевое. Напряжение и страх, которые ехали с ними из Канкуна, улетучились. Все были рады, что ожидание, похожее на то, что бывает в очереди к дантисту, когда у тебя запущенный больной зуб, – закончилось. Кто-то со смехом рассуждал о том, как их будут собирать по кускам, и как их вдовы будут опознавать, где кто. Еще раньше, чем Рихтер сделал шутнику замечание, на него зашикали остальные.

Но вообще-то к смерти тут было простое отношение. Когда еще в Канкуне Иван пытался рассказать бойцам-«вильистам» про перспективы бессмертия через двадцать-тридцать лет, они только смеялись:

«Зачем, друг? – посмотрел на программиста непонимающим взглядом сезонный рабочий с плантации ананасов. – Ты уже через тридцать лет заскучаешь! Да и хилый будешь, больной весь, старый. Жить надо весело. Пить, трахаться, бить морды. А потом ложиться в ящик. Чтоб другим место освободить».

Вот такие они были. Но в ящик первым лёг тот, кто рассуждал о вечности. Точнее, даже тела его пока не нашли. Боги не любят, когда ты рассказываешь им о своих планах.

– Трава лучше всего растет на перегное, – произнес вдруг индеец Рауль и погрузился в молчание. Он не уточнил, какую траву имел в виду. Но даже шутить про «дурь» никому не хотелось. За наркоту в такой момент любого в отряде поставили бы к стенке, не глядя на заслуги. Рихтер бы сам поставил.

Проверяя и подгоняя свою снарягу (под коптер-паком у него будет на спине обычный ай-пак, который сразу откачал лишний воздух и уложил предметы так, чтоб занимали минимальный объем, но все равно напоминал горб) Рихтер сам задумался над сложным вопросом.

О том, что весь их «день мертвых» – это танец бабочек-однодневок, efemera vulgaris, который он пару раз наблюдал в деревне теплыми летними днями. В детстве, когда на время отрывался от футбола и баскетбола и занимался, по настоянию матери, энтомологией. Это было скучно. Макса хватило ненадолго. Но его поразила мысль, что чья-то жизнь – в зрелой форме, не в стадии личинки – может длиться считанные дни или часы. Только тут вместо насекомых были люди. И это был их кровавый праздник справедливости, карнавал жизни и смерти на пороге великих изменений. Которые они не могли охватить умом, а многие из них и не увидят.