– Тогда я вдену серьги-цветы.

– Правильно, – кивнула Селина, чье платье украшала присланная к Зимнему Излому полная неба брошь. – Ее высочество тебя любит, правда, не слишком сильно, но сильно любить выходит очень немногих. В людях вообще мало любви… меньше, чем остального, поэтому глупо, когда нас учат любить всех. Это как если б у нас была бутылка хорошего вина, а мы бы его вылили и принялись размазывать тряпкой по всему дому.

– Ты заметила верное, – согласилась Мэллит, понимая, что вспоминала Царственную нечасто и без радости, ведь возле ног былого добра лежала черная тень. – Я иду. Нужно подать тюрегвизе и фрукты.

– Я подам, а ты, если захочешь сбежать, опрокинь что-нибудь на юбку, извинись и выйди. Только так, чтобы дверь хлопнула. Мы с Маршалом будем ждать тебя в «слепой» комнате, я услышу и войду.

– Я последую умному совету, – гоганни запахнула шаль и вышла. Ее грызли сомнения и жалость: говорить с потерявшими любимых всегда страшно, только Селина не ошиблась, возникшая из былого не напомнила ни покинутый дом, ни сожженное грозой дерево. Радостная, она протянула к ничтожной обе руки, и страх разбередить чужую рану сгинул.

– Мэллица! – глаза Царственной сияли, а щеки украшал юный румянец. – Или тебя теперь звать Мелхен?

– Я не знаю ответа, – призналась девушка, – я и та, и другая, и я рада!

– А уж как я рада, что ты не сгинула из-за… Счастье, что обошлось, хотя мне бы головой думать не помешало! Бочке ж, это мой рысак, ясно было, что в Сакаци ты не усидишь. И как только добралась?

– Мне помог человек племени моего. – Достославный из достославных мертв, и он, жертвуя ненужной, желал добра. – Мы разминулись… Когда я переступила порог Эпинэ, вы уже были далеко.

– Ты стала иначе говорить и смотреть, а уж как похорошела! И подружка не хуже, только б вам делить никого не пришлось.

– Этого не будет, – сказала гоганни и замолчала, ведь иначе пришлось бы открыть тайну Сэль и свою. Царственная поняла иначе.

– Рассказывай, – велела она, – только не про дрянь. Каково… себя от стенок отскребать, знаю. Той же отравы хлебнула, разве что фляга другой была, розовенькой…

– Что я должна рассказать?

– Как встать сумела. Что тебя витязи Роберовы до какого-то городишки довезли, а откуда ты уже со Спрутом уехала, знаю. Дальше-то что было?

– Дальше? – повторила гоганни и замолчала. Не потому, что вошла Сэль с подносом, просто «дальше» случилось слишком многое, и началом ему стали пролитая первородным Валентином кровь и серый взгляд названного Удо, грустный и такой теплый… Ничтожная успела забыть, что значит тепло, но в Талиге оно везде. Вдоль дороги вспыхивал огонек за огоньком, отогревая замерзшее, лед таял, сквозь него пробивались ростки, которым предстояло стать золотыми вечными цветами, но они еще не знали этого, и Мелхен тоже не знала…