– Мэратон, – приятным баритоном подхватывает эсператист, – во имя Создателя и именем святого Адриана свидетельствую чистоту помыслов сего мужа. Да спросит он, что желает знать, и да примет ответ, каким бы тот ни был.

– Да будет так, – Рокэ собран и напряжен, он готовится не к пьянке, хотя пить ему сегодня придется, пить и петь. «Утром переговорим…» Когда он догадался? Уж не тогда ли, когда ты окончательно решился? Глядя на Сэль.

– Монсеньор… – заплаканное личико остается прелестным, – помните, вы в Агмштадте взяли меня на свою лошадь? Так мне было проще плакать и совсем не страшно, и дальше тоже… Я пришла к вам из-за Мелхен, и когда у вас получилось, я так радовалась… Но ведь женщины – гадюки, так говорит мама, а она понимает, и вы тоже, у вас же их было много…

– Много, но с вашей мамой я не согласен.

– Все время гадюки в самом деле только самые дрянные дамы, но, когда влюбляешься, очень трудно не зазмеиться. Я… Я влюбилась в Монсеньора… В герцога Алву… Когда-нибудь господин Фельсенбург станет почти как он, только я уже буду как маменька, так что все равно ничего не выйдет. Я любила Айрис, но если бы она вышла за Монсеньора, я бы плакала. А если б Монсеньор меня заметил, я бы Айрис предала, но я плохого ей никогда бы не захотела…

Они долго так просидели. Сэль объясняла, он слушал и, кажется, понимал, не забывая увязывать будущую свадьбу с тем, что собирался сделать сам. Потом девушка вытерла слезы и спросила, пойдет ли Монсеньор к Хайнриху. Монсеньор сказал, что пойдет.

– Спасибо, – поблагодарила Селина, – только вы, пожалуйста, не расстраивайтесь. Когда Герард попросился с парламентерами, чтобы бесноватые на них напали, ваш брат очень расстроился, но ведь он думал, что Герарда и полковника фок Дахе убьют, а у меня с его величеством все будет очень хорошо. Лучше, чем если бы я все время видела монсеньора Рокэ и думала, что вы могли бы жениться по любви…