– Я дождусь вестей. – И пусть это будет ее клятвой. – Если ты умрешь, я вернусь к народу своему и сделаю так, чтобы в Кубьерту вписали твои слова.

– А как же Талиг, Мэллит? Здесь эти слова нужнее, наши мужчины чаще не возвращаются.

– Это так. – Время для слез у нее будет, много времени, но сейчас ничтожная улыбнется. – Мужчины первородных дерутся, и женщины становятся с ними рядом. Ты хочешь, чтобы я осталась в Аконе?

– Выбор за тобой. Все, что я хочу, это чтобы ты поняла одну вещь. Моя мать ее поняла, а вот твоя Роскошная ошибается, когда говорит о словах генерала Вейзеля. Последних словах. Курт не думал о ней, он думал, как остановить дриксов, отсюда и его слова о Росио… Первом маршале Талига. Если я погибну, не сделав того, за что взялся, я не стану перед смертью думать о тебе. И о матери не стану, и о братьях, я буду ползти к цели. Но делать это я буду в том числе и для вас. Всех.

3

День выдался ясным, да и окна в Старом Арсенале вымыли, так что рыцарские доспехи, из-за которых в приснопамятный день вышел Райнштайнер, встретили Арно в полном блеске. Вовсю сияли и рамы картин: надраенная бронза вообразила себя золотом и как могла затмевала полотна, которые была призвана обрамлять, одно слово – дворец.

Виконт Сэ тронул караулившего вход рыцаря за оплечье и отправился навестить вечно скачущего в бой родича, к которому Франческа обещала заманить принцессу. Расспрашивать Октавию не хотелось, но мать просила, да и разобраться в случившемся на празднике свинстве не мешало. С определившей Гизеллу в Лани, а Иоланту – в Волчицы жеребьевкой явно намудрили, и единственной, кто мог что-то объяснить, разумеется, не кому попало, была тянувшая из корзинки судьбоносные шарики Октавия.

Привести принцессу в Старый Арсенал и разогнать лишних бралась Франческа, в чьих дипломатических талантах Арно не сомневался. Как и в собственной бездарности, кою неопровержимо доказывала напрочь испортившая виконту настроение перепалка с Гизеллой. Арно казался себе куриной косточкой, из-за которой сцепились левретки в бантиках, причем их еще и жалко было. Грядущая свобода тоже не радовала, поскольку все сильней напоминала дезертирство. Они-то с Валентином после аудиенции уберутся, а остальным сидеть в сахарном сиропе и подворачивать ноги? И еще эти рамы!

Спроси кто виконта, чем перед ним провинилась старая бронза, он бы ничего внятного выдавить из себя не смог, но вот бесило. Вплоть до желания вызвать и прикончить кого-нибудь особенно гнусного, хотя, может, именно в этом и было дело? Настроился, ругаясь с Гизеллой, на драку, а сам ходишь и смотришь картинки. Художник, кстати, молодец. Ну и что, что с лошадиными ногами напутал, зато пламя как живое, а дым вот-вот глаза выест.