Тогда я попробовал телепатию:
Тусклый птичий разум в ответ метнул мне:
Тогда я с такой силой ударил птицу кулаком, что она свалилась на землю. Отряхнулась среди белого мусора на мостовой, раскинула крылья и позволила ветру унести себя прочь.
Я сунул клочок ткани в прорезь, мысленно сосчитал до двадцати и достал его.
Слова были простыми, но ничего не значили: «Ты будешь любить Вирджинию еще двадцать одну минуту».
Ее радостный голос, уверенный благодаря предсказанию, но по-прежнему срывающийся из-за боли в руке, донесся до меня будто издалека.
– Что там сказано, дорогой?
Случайно-преднамеренно я позволил ветру выхватить у меня обрывок ткани. Он улетел, словно птица. Вирджиния проводила его взглядом.
– О! – разочарованно воскликнула она. – Мы его потеряли! Что там было сказано?
– То же, что и в твоем.
– Но какими словами, Пол? Как она это сказала?
С любовью, и отчаянием, и, быть может, примесью «страха» я солгал ей, нежно прошептав:
– Там было сказано: «Пол всегда будет любить Вирджинию».
Она ликующе улыбнулась мне. Ее коренастая, пышная фигура твердо и радостно противостояла ветру. Она вновь стала пухлой, милой Менеримой, которую я встречал в нашем квартале, когда мы оба были детьми. И не только ею. Она была моей вновь обретенной любовью в нашем вновь обретенном мире. Моей мадемуазелью с Мартиники. Послание было глупым. Судя по пищевой дверце, машина не работала.
– Здесь нет ни еды, ни воды, – сказал я. Вообще-то у перил была лужица, но ветер согнал воду к человеческим структурным элементам, разбросанным по земле, и мне не хватало смелости пить ее.
Вирджиния была так счастлива, что, несмотря на раненую руку и отсутствие воды и пищи, шагала энергично и весело.