– О да, конечно. Превосходно, – ответил Лю-Цзе.

– Я подумал, что это за похожий на монаха лысый старик? – сказал мужчина, подставляя бутылку под луч света и внимательно осматривая ее. – На спине штуковина заводная, а по пятам беда лихая. Хочешь чашку чая? Чайник уже на плите. У меня есть ячье масло.

– Ячье? Я все еще в Анк-Морпорке?

Лю-Цзе опустил взгляд на висевшие рядом черпаки. Мужчина по-прежнему не оборачивался.

– Гм. Интересный вопрос, – произнес мойщик бутылок. – Можно сказать, ты отчасти в Анк-Морпорке. А ячьего молока не желаешь? У меня есть молоко коровы, козы, овцы, верблюдицы, ламы, лошади, кошки, собаки, дельфина, кита или аллигатора. На любой вкус.

– Что? Но аллигаторы не дают молока! – воскликнул Лю-Цзе, хватаясь за самый большой черпак.

Тот совершенно бесшумно снялся с крючка.

– А я и не говорю, что получить его было легко. Метельщик крепко сжал в руке черпак.

– Что это за комната, приятель?

– Ты в… маслобойне.

Мужчина у мойки произнес последнее слово так, словно оно было синонимом замка ужасов, сунул очередную бутылку в подставку для сушки и, по-прежнему стоя спиной к Лю-Цзе, поднял руку. Все пальцы были сжаты, за исключением среднего.

– Знаешь, что это значит, монах? – спросил он.

– Не слишком-то дружелюбный жест, приятель. Ручка тяжелого черпака уютно лежала в ладони.

Лю-Цзе приходилось пользоваться и менее удобным оружием.

– О, весьма поверхностное толкование. Ты ведь пожилой человек, монах. Я вижу на тебе бремя веков. Скажи, что это значит, и поймешь, кто я такой.

В прохладной маслобойне стало еще холоднее.

– Твой средний палец? – попытался угадать Лю-Цзе.

– Фу, – откликнулся мужчина.

– Фу?

– Да, фу! У тебя же есть мозги, используй их.