– Знаешь, Коровин, – сказал я. – Я, пожалуй, больше не буду звать тебя Коровиным. Коровин – это низко. Мне кажется, что в соответствии с традициями тебе надо присвоить более звучное имя. Например, Франкенштейн-Коровин. В той жизни я был знаком с типом, похожим на тебя. Его звали Дрюпин-Черепанов.

– Он что, паровоз изобрел?

– Он изобрел сапоги-скороходы. А ты, Франкенштейн-Коровин, изобрел мертвую воду. Красиво.

Красиво. Мне повезло в жизни. Спасибо Седому, спасибо Ван Холлу. Если бы не они, где бы я еще увидал столько таких оригиналов?

Болото неожиданно кончилось. Вернулась тундра, только на этот раз она была каменистой. Мы отряхнулись, съели печеных сыроежек, накормили ими кота и коня. Затем забрались на Игги и поскакали в сторону гор. Ехали до темноты, Игги бежал ровно и спокойно, не чувствуя нашего веса.

Когда стало темнеть, мы устроились спать между валунами. Я уснул, потом проснулся. И понял, что мое путешествие вступает в завершающую стадию.

Во рту был поганый привкус. Я плюнул. И с ужасом увидел, как в слюне медленно шевелит плавничками голубая золотая рыбка.

Глава 18. Держатель Ключа

Глава 18. Держатель Ключа

«В». Что можно придумать на «В»? Ничего… А нет, можно – Владипера можно, но это уже за гранью добра и зла…

Я болтался в седле, изо всех сил старался не раздавить окончательно свой многострадальный копчик, с одной стороны, с другой – пытаясь удержать в желудке съеденную с утра полосатую игуану. Коровин добыл игуану, метнув в нее меч с кашалотовой рукояткой.

Думал я еще. О том, что хорошо бы, чтобы все закончилось быстро. На раз-два-три. Я заслужил, чтобы быстро, я не хочу лежать на спине, глядя, как мир постепенно окрашивается в сине-золотистый рыбий цвет, ощущая сладкое шевеление в районе правого предсердия.

Быстро, только быстро. Мне всегда нравится, когда все заканчивается быстро. Слушаешь музыку, слушаешь, а потом бац – обрыв на слове «монисто». И никакого тупого растянутого финала на восемь минут тридцать секунд. С нелепыми драмсами и индийскими национальными инструментами, названия которых я даже не знаю. Обрыв, все резко и многозначительно, послезвучие, послезвучие пляшет в барабанных перепонках.

И когда в книжках все так обрывается, мне тоже нравится. Сидят чуваки за столом, пьют кофе с английскими вафлями, а потом Могучий Рулевой берет, ставит на стол красного дерева серебряную чашку и говорит.

Господа, час назад я приказал сбросить в стратосферу двести бочек «Слюны Люцифера»…

И все. И дальше буковок нет, чистая бумага. И думать ни о чем не надо, и хорошо.