Огонёк летящий вывел на путь, да вывел так, что охнули все. Когда закончился спуск с горы, когда началась та мощёная дорога, по которой отправились прошлый раз (каждый камень дороги был испещрён древними буквами, это Венедим уже на обратном пути увидел, увидел и испытал ужас от совершённого святотатства: топтать своими ногами да копытами коней Слова…) – огонёк увёл их в сторону, к исполинскому валуну, серому, ноздреватому, охваченному колючими высохшими вьюнами. Высотой валун был ростов в девять-десять, и форму имел усечённой (и закруглённой, понятно, на углах) пирамиды со стороной шагов в шестьдесят.

С противоположной от дороги стороны исполинский этот валун будто бы расселся от неточного, не по середине, удара такого же исполинского топора.

Щель на всю высоту, но узкая настолько, что оба плеча касаются стен…

Огонёк скользнул туда и легко закачался в ожидании.

Мелиора. Временная столица

Кесарь затворил за собой дверь, сделал несколько шагов вниз и остановился. Если бы всё не походило так на сон… на счастливый сон…

Это была его детская. Три окна с цветными стёклами, снег прилип к переплётам, трещит печь, ковёр, в котором нога тонет по колено, сундуки с игрушками. И запах… запах… горькие травы… лакрица… мёд… молоко с пенкой…

Сдавило горло.

Горячим молоком его поили только больного. И – он вдруг остро вспомнил этот день, когда вышел из лихорадочного бреда, когда кончилась череда каких-то жутких подземелий и людовидных чудовищ, он открыл глаза – и оказалось, что день, трещит печка, все вышли куда-то на короткое, наверное, время – а потом появился плачущий старик с тяжёлой книгой в руке, у него были жуткие глаза… Кесарь торопливо пересёк детскую, толкнул дверь спальни.

Мальчик с голубым от бескровья лицом утонул в суровой подушке. Чёрные волосы сосульками прилипли ко лбу.

Старик провёл тогда над ним рукой, и прошла боль в груди. Больше он не болел никогда.

Кесарь перехватил тяжёлую книгу поудобнее, чтобы не уронить. Протянул руку. Ничего не пришлось говорить. Ударило в кончики пальцев, в ладонь. То ли коснулся раскалённого, то ли стылого железа. Сжал пальцы. Забрал болезнь, унёс…

Мальчик резко выдохнул. К щекам прилила кровь. Глаза тут же подёрнулись сонной плёночкой.

Он уснул тогда, а проснувшись, решил, что плачущий старик был завершением страшных снов…

Кесарь повернулся и вышел. Брат Светозар стоял у окна и смотрел на снег сквозь зелёное стекло.

– Если смотреть так, то получается лето, – сказал он. – А если так, – он переместился к тёмно-красному, – то пожар.