Он знал, что это будет мучить его, но не думал, что так сильно.
Проклятая "зона"… мало того, что она отнимает, высасывает его чародейские умения (почти все силы теперь уходят только на то, чтобы сопротивляться её воздействию, не начать подчиняться ей, не превратиться ненароком во что-то… Бог помогает по мере возможностей, но и на него всё это влияет, видно,
Студенистая вонь мясокомбината просачивалась сквозь перегар соляра и взбитую дорожную пыль.
Двое ребятишек, мальчик и девочка, одетые тускло, готовились махать с забора проходящим танкам.
Авенезер ещё раз попытался поднять веки. Вся его жизнь стекла теперь на верхнюю часть лица: лоб, глаза, скулы. Он ощущал их огромными, как дома, как горы. В своём необыкновенно долгом существовании он проходил примерно такие же этапы замедленной смерти – затем, чтобы измениться и продолжать быть: в том же теле, обладая тем же духом. Теперь ему предстояло нечто высшее, доселе никем не изведанное: прыжок сразу в тысячи живых тел и через них – во многое неживое; и наконец – создание себя заново из живого и неживого…
Но пока – лишь долгий мрак был перед глазами и огненные странные письмена.
Впрочем, оставалось чуть-чуть. Время – сгорало…
Иногда Венедиму казалось, что серьёзную рану переносить было бы легче. Боль та же, но больше бережения, а главное – нет того унизительного чувства, что вот: сам виноват, сам себя изувечил. Молодой целитель Вир рану перевязал с мазями, уложил руку в лубок и давал Венедиму пить какие-то отвары, но ничего не пообещал: нужен умелый шовный мастер, скрепить сухожилия, – сам же Вир может лишь рану заживить поскорее да не допустить гноя.
Шовные мастера остались далеко позади, так что Венедиму светило впереди остаться о полутора руках…
Проскочило однажды за спиной: вот, с Одноглазкой повязались, уже второй воин без руки остаётся, а дальше что пойдёт?.. Кто ухо, кто ногу, кто яйцо – так, что ли? Повернулся в бешенстве, отыскал глазами болтунов и глазами же всё сказал.
Даже шутки такие – не готов был принять…