…Тьма – и из-под тьмы, но не достать, не дотянуться, свет багровеет, мир чёрный, тьма. Но что-то успел поймать глазом, рука нашла, подтянулся…
Тело – мешок. Ног просто нет.
Юно знал, что умирает, что всё напрасно, что все добытые им знания умрут вместе с ним, и это было досадно. Лишь это и было досадно.
Он наконец-то сложил головоломку. Только вот – никто не узнает…
Ещё вдох. Ещё рывок. Дорога должна быть где-то рядом… слышны же были скрип колёс и крики погонщиков…
Обращение к умершей августе Юно и монах Фанвасий производили в лесном убежище, у древнего алтаря многомудрого Велеса. С трёх шагов непосвящённому не найти было бы это место. Алтарный камень порос густым коричневым мохом и утонул в земле так, что выступал лишь на палец. Фанвасий бережно расчистил его, обнажив вырезанный крест и тайную надпись. Расставил амулеты.
Шёл дождь.
Монах сказал лишь несколько слов, и – Юно поразился, такое он видел впервые – сам собою, начавшись с центра алтаря, начал расширяться сухой круг. Дождь не просто перестал падать на эту землю – вся лишняя вода ушла из неё. Монах сел и пригласил Юно сесть рядом.
Им пришлось просидеть неподвижно часов шесть. Монах негромко говорил с кем-то невидимым и неслышимым на непонятном языке.
Потом произошло что-то, и Юно понял, что они уже не в лесу, а в каком-то закрытом помещении. Перед глазами не изменилось ничего, но сверху – невидимый – стал давить каменный свод. А потом, неслышно ступая, пришла августа…
Им не повезло, когда уже всё кончилось. А может быть, это была расплата за нарушение запрета. Они брели, измотанные, не замечая ничего под ногами, и монах пропал вдруг, оставив после себя лишь сноп взлетевших искр – так бывает на торфяных пожарах, но здесь не было торфяников и уж подавно не было суши, вода пропитала всё в этом лесу… а через несколько секунд огонь охватил самого Юно, не целиком, он успел прыгнуть куда-то назад и вбок… Несколько вёрст он всё же прошёл, опираясь на палку, но потом ноги отказали совсем. На них было страшно смотреть: чёрная, клочьями, плоть…
Он полз. Он пытался отдыхать и ползти ещё. Жизнь уходила.
Старец, елдыть, Филадельф, – подумал он с какой-то смертной игривостью. Ну ты же и ходок, ну и жеребец!.. Ну ты учудил!..
Вот она чья дочка, девочка Отрада… и значит, сила в ней немереная… и её, свою кровинку, ты, старец, бросил в самое пекло…
О да, всё встало на места и даже короткое время держалось на этих местах, Юно видел, видел! – эту картину, эту мозаику, во всяком случае, он знал теперь, как задумывалась и как начинала осуществляться эта дурацкая, эта гениальная, эта немыслимо жестокая комбинация, и зачем, и…