– Откуда у тебя эта любовь к старью? Небось, со слов Спиридоныча поешь? Тоже мне, учителя нашел! Такой же пьяница, как и все. Что ты вообще с деревом связываешься? Ведь двадцатый век на дворе! Свалил бы эту избушку и сделал себе нормальный дом из кирпича.

– Из какого кирпича? Из этого, что ли? – Демид наклонился и поднял кирпич, лежавший в углу. Выглядел тот, действительно, не самым лучшим образом – трещины пересекали его обожженную полопавшуюся поверхность во всех направлениях, угол отвалился. – Вот, Лека, это современный каленый кирпич. Не смотри, что он – в трещинах, дело не в красоте. Дело в том, как он сделан. Из красного кирпича раньше делали дома с любыми украшениями. Пилястры всякие, карнизы, узоры. И все из кирпича вытесывали – простым топором. И кирпич был такой, что давал это сделать. А попробуй тесануть этот… – Дема стукнул кирпич по торцу молотком и тот развалился на несколько неровных кусков. – Здесь глина не промешана, понимаешь? Слоями она идет. Ведь как раньше делали? Глину клали под навес на несколько дней. Кисла она там, замаривалась. А потом мяли ее ногами, ходили по ней, пока она не становилась совершенно однородной. А потом мастер брал руками здоровенный кусок этой глины, и – шлеп! Как тесто в квашню – кидал его в специальную форму. Потом верх снимал аккуратненько, – Демид изобразил, как подрезает верхушку, выпирающую из формы, – и в печь отправлял… Вот ты говоришь – сломать этот дом. А чем он тебе не нравится, Лека?

– Ну… – Лека замялась. – Я не говорю, что не нравится. Просто несовременный он какой-то. Вон, мох между бревен торчит. И воды нету.

– Это очень хороший дом, Леночка. – Демид аккуратно подоткнул сизую лохму мха, вылезшую из паза. – Сруб в самом деле на мох положен, и потому никакая гниль на него не нападет. Ведь этот дом поставлен был дедом моим, Баландиным Иваном Степанычем. И когда рубил он его, то не гнался, может быть, за особой красотой, но думал о том, что останется эта домина и детям его, и внукам, и правнукам. И сделан он с умом – видишь, верхний венец толще, чем нижний, закладной. И потому не вредит ему ни дождь, ни снег. В жару здесь всегда прохладно, а в холод – тепло. А запах какой живой в этом доме! Разве плохо тебе в нем спится?

– Отлично спится… – Лека подумала, что она и в самом деле спит здесь, как убитая, и сны ей снятся чудесные. – Слушай, а почему у деда твоего фамилия была другая? Разве он не Коробов был?

– Это был отец моей матери. Фамилия Коробов досталась мне от отчима. А отца своего настоящего так я и не видел никогда. И мама не рассказывала мне о нем. Умер он, мол, и все. Хотя, ты знаешь, когда она упоминала его, у нее свет такой в глазах появлялся особый. Наверное, все же он был хорошим человеком – мой неизвестный отец. Я вот припоминаю, что предшественник мой, покойный Алексей Петрович, делал какие-то намеки о тайне моего происхождения. И, что, вроде бы, догадывался он, кто мой отец. Да вот не сказал ничего толком. И спросить-то теперь не у кого.