И он молчал — так долго, что машина у ворот сочла возможным деликатно посигналить.
— Клавдий…
— Да?
— Так всегда кажется, — сказала Ивга шепотом. — Когда кого-то теряешь… кажется, что виноват. У нас в селе, в Тышке, где я родилась, там на кладбище был такой хороший лум…
Она замолчала. Машина посигналила снова.
Клавдий бледно улыбнулся:
— Мы странно говорим. Будто перед открытой дверью. Надо идти, было ведь время, чтобы говорить… А теперь времени нету. Дверь открыта, а мы все тянем, и, оказывается, кое-что важное так и не сказано, а дверь-то уже открыта, и ждут…
Он поднялся. Выплеснул в окошко невыпитый чай, аккуратно снял с вешалки элегантный, без единой морщинки пиджак:
— Пойдем…
— Это был хороший лум, — сказала Ивга шепотом. — И совсем недорого брал за утешение. Так вот он говорил, что вина существует только в нашем сознании, что мы не должны отягощать себя…
— Пойдем, Ивга.
Гуси поджидали Великого Инквизитора у порога; Ивга шагнула вперед, занося прут. Белые птицы забили крыльями, заволновалась трава, как от лопастей вертолета — но Клавдий прошел мимо, совершенно забыв, что ему положено бояться гусей. Ивга даже испытала что-то вроде разочарования; до машины оставалось двадцать шагов… восемнадцать шагов… семнадцать…
— Я никогда не видела, — сказала Ивга шепотом. — Не видела человека, который мог бы тридцать лет кого-то помнить…
— Ты сентиментальна, Ивга.
— Нет.
— Да… Это не сказка. И это не весело. И это, скорее всего, никакая не любовь.
— Вы будете смеяться, но я…
Она осеклась.
Широко распахнулась никелированная дверца: