Одной ночью, когда он лег поспать на краю сухого оврага, неподалеку от него уселись три длинноногих зверя неведомой породы, издававшие кудахчущие звуки, очень похожие на смех. Он разглядел острые зубы и подумал, что они могут наброситься и загрызть его. Но они не сделали этого. Немного посмеявшись над ним, они несколько раз обошли его кругами, навалили каждый по кучке ярко-зеленого помета, а потом не торопясь убежали прочь. Он был не нужен им.

На пути ему попалась песчаная река, пересекавшая пустыню. В полуденных лучах солнца она сверкала, как длинная лента белого огня, от кристаллов кварца, из которых состояла. Он встал на колени, набрал песок в пригоршню, словно это была вода, позволил ему пробежать сквозь пальцы и снова расплакался.

А потом он споткнулся о стелющийся по земле куст, упал и сильно ушиб ногу. Его колено раздулось, как воздушный шар. Следующие два дня он вообще не мог идти. Он пополз.

Когда он под беспощадными солнечными лучами преодолевал широкую, лишенную малейшего укрытия равнину, на него набросился огромный отвратительный стервятник. Птица походила на милуфту, но была крупнее, с ужасными, налитыми кровью глазами, длинной голой красной шеей, с уродливыми кожистыми складками и клювом, напоминавшим крюк косы. Она слетела из поднебесья, вопя так, словно ничего не ела по меньшей мере месяц, и села над ним, расправив крылья с разлохмаченными неопрятными перьями.

— Я еще живой! — закричал Престимион и, перевернувшись на спину, пнул стервятника здоровой ногой. — Я еще живой! Я еще живой! Живой! Живой!

Но птица, казалось, даже не заметила этого. Она производила впечатление обезумевшей. Вероятно, она голодала уже так долго, что была готова убивать, хотя, вне всякого сомнения, принадлежала к породе падальщиков. Она вцепилась в него кривыми желтыми когтями, оставив с полдюжины глубоких кровоточащих царапин. Она долбила его клювом, стараясь достать до горла, до глаз. Она выдрала из его руки клок мяса и кинулась за новой добычей.

— Я еще живой! — повторял Престимион, отбиваясь от птицы, пытаясь отбросить ее в сторону. — Я еще живой! — Он впервые за много дней заговорил вслух.

Его поташнивало от вони дыхания птицы; его тело, там, где она нанесла ему раны, пылало болью, словно огнем. Он лежал на спине и пинал и колотил непрерывно наскакивавшего на него стервятника. Если бы только птица взлетела немного повыше, то он успел бы вонзить стрелу ей в брюхо. Но нет, нет, она все время находилась вплотную к нему и отчаянно клевала, колотила крыльями, драла когтями, нанося ему все новые и новые раны, пока ему не удалось каким-то образом ухватить ее за длинную тощую шею. Судорожно стиснув пальцы, он нащупал свободной рукой обломок камня и принялся колотить монстра по голове.