Триггойн, как ему объяснили, находился на противоположном краю пустыни, но пустыня, казалось, не имела ни конца, ни края. Престимион сильнее и сильнее слабел, а Валмамбра предъявляла все возраставшие требования к его и без того уже донельзя измученному телу. Пищи и воды, которую ему удавалось найти, было в несколько раз меньше, чем требовалось для поддержания тающего запаса сил. У него случались приступы лихорадки и головокружения, когда мир перед его глазами шатался и подпрыгивал, словно волны штормового моря. Его зрение помутилось, и он не мог больше добывать себе пропитание при помощи лука и стрел. Его ступни распухли, а колени не сгибались, так что каждый шаг отзывался мучительной болью. От безжалостного солнечного света в голове возобновился звон, который никак не желал прекращаться. Ему мерещились раскаты грома здесь, в месте, которое от начала времен не знало дождей. Солнце окружали огромные, в полнеба, мерцающие кольца зеленого света, хотя, может быть, это лишь грезилось ему. На спине и плечах появились волдыри от солнечных ожогов. Однажды, не в силах идти из-за головокружения, он лег ничком на песок и на какое-то время забылся; когда же очнулся, то обнаружил, что вся кожа от шеи до лодыжек у него багрово красная и вздувшаяся; он чувствовал себя наполовину зажаренным — или больше чем наполовину.

Еще день или два спустя он съел какой-то незнакомый орех, от которого у него одеревенел рот, а веки распухли втрое против обычной толщины. Потом он попал в целую тучу мелких сверкающих золотом мошек, которые безжалостно, до зудящих волдырей искусали все его тело. Он набрел на совершенно непроходимые заросли колючих кустов, похожих на ежевику, и ему пришлось обходить их, сделав большой крюк к востоку.

Он видел в снах замок Малдемар, свою спальню, свою каменную ванну, свое вино, свою мягкую чистую одежду. Он видел в снах своих друзей. Как-то ночью в его сон явилась Тизмет, она танцевала для него и, раскрыв лиф платья, показала ему маленькие округлые груди с острыми темными сосками.

Однажды утром он проснулся от тошноты, и потом его целый час, как ему показалось, рвало какой-то белесой жижей. В другой раз проснулся в изумлении от звука собственных рыданий. Кожа его башмаков начала трескаться, пальцы ног торчали наружу; как-то он поранил палец, и тот кровоточил два дня.

Он старался не думать о том, где находится, что с ним происходит, и гнал от себя мысль о том, что умрет здесь в одиночестве и некому будет даже похоронить его.

Как-то раз ему целый день казалось, что он корональ, и он искренне удивлялся, почему находится не в Замке. Но затем он вспомнил правду.