Он один в лучах ужасного рассвета, пришедшего на смену еще более ужасной ночи. Престимион смотрит вниз, оглядывается назад и думает:

Тарадат? Абригант? И еще: Свор? Гиялорис? Септах Мелайн?

Зачем он вообще захотел стать короналем? Разве не был он достаточно счастлив как принц Малдемарский? Два его брата почти наверняка мертвы, три его дорогих друга уничтожены наводнением, тысячи людей, поддерживавших его, лишились жизни — ради чего? Ради чего? Неужели ради того, чтобы он мог сесть на огромный кусок черного опала, пронизанный рубиновыми прожилками, вместо какого-то другого человека, чтобы люди становились на колени и делали перед ним глупые жесты и слушали с торжественными лицами его приказания?

Он был раздавлен, ошеломлен той смертью и разрушением, к которым привело его намерение вырвать корону у Корсибара. Сколько народу погибло за это? Его высокомерные претензии превратили в мучеников тысячи хороших людей. Маджипур никогда не был воинственным миром; после умиротворения меняющих форму — уже семь тысяч лет — его люди жили в покое и счастливой гармонии, а те, кто имел воинственный характер, могли найти разрядку на турнирных аренах и в других подобных спортивных состязаниях. Но теперь — о Божество! — из-за его решения, что управлять должен он, а не другой, в этот мир пришла война, и люди, которым предстояло прожить много долгих счастливых лет, оказались в могилах.

Теперь ему не оставалось ничего, кроме как идти дальше в эту неведомую страну в надежде укрыться от ярости людей Корсибара, найти какое-нибудь безопасное место, где он мог отдохнуть, прийти в себя, а потом решить, как проводить дальше отведенное ему время независимо от того, сколько его осталось.

В этот день и в следующие единственной пищей Престимиону служили корни, листья и мелкие, белые, едкие на вкус плоды. А потом ему все же удалось перевалить через гряду меловых холмов, и на той стороне местность немного изменилась, земля стала бледно-коричневой с красноватым оттенком, что служило, возможно, признаком плодородия. Путь ему преградила мутная от ила речка, разделенная на три рукава; она текла с востока на запад. Растения на берегах реки имели светло-зеленую листву, на некоторых из них росли пухлые бледно-лиловые плоды с морщинистой кожурой. Престимион попробовал один, немного подождал — никаких признаков отравления — съел на ночь еще несколько, а когда утром проснулся живым и здоровым, то набрал плодов про запас, сколько поместилось за пазуху.

Это была суровая дикая местность. Он понятия не имел, как она называлась. Опасности здесь скрывались повсюду. Он споткнулся о торчавшую ветку, чуть не упал, а когда восстановил равновесие, то увидел себя на краю ямы, со дна которой сверкали красные глаза и крепкие желтые когти. Немного позже в тот же день вдруг неведомо откуда примчался странный зверь с длинным телом и прогнутой, как седло, спиной, покрытый несокрушимой на вид чешуей. Чудовище на ходу размахивало, как дубинкой, головой с маленькими невыразительными глазками на длинной шее, но, к счастью, пробежало мимо, по-видимому решив найти себе более сочную добычу. Потом он увидел комично подпрыгивавшее существо с веселыми золотыми глазками и крохотными передними лапками, но в хвосте у него оказался шип, и зверек впрыскивал из него яд в пухлых серых ящериц, на которых охотился. А на следующий день или через день ветер принес рой крылатых насекомых, сверкавших на солнце, как граненые самоцветы. Они заполнили воздух туманной взвесью; птица, влетевшая в нее, вдруг сложила крылья и камнем рухнула на землю.