Галбифонд уже давно показал ему все это в неимоверных глубинах своей миски — сражение, разгром, путь на север через пустыню — и теперь все это по очереди сбывалось.

Значит, он должен волей-неволей следовать за своей судьбой.

— У меня есть дела в Триггойне, — сказал он гэйрогам, жителям деревни

на краю пустыни, которую, как он теперь точно знал, ему следовало пересечь. — Вы не могли бы рассказать мне, как найти дорогу, которая ведет туда?

Валмамбра была точь-в-точь похожа на то место, которое показал ему Галбифонд в магическом видении — холмы, валуны, немногочисленные причудливо изогнутые деревья, цепляющиеся корнями за красноватую почву. Но миска могла лишь показать ему пустыню, но не могла заставить ее почувствовать. А теперь Престимион ее чувствовал. Ему казалось, что он шел через пустыню почти все время с самого начала своего бегства на север, но теперь он видел: то, что он принял за пустыню, было просто ухоженным парком, чуть ли не раем, по сравнению с Валмамброй. Ибо та местность, которую он уже оставил позади, была всего лишь засушливой страной и пустовала только потому, что никто не потрудился обжить ее. Тогда как Валмамбра была пустыней в полном смысле этого слова и оставалась необитаемой потому, что была на самом деле непригодна для жизни.

Фиггойн, сказали ему гэйроги, лежит на противоположной стороне пустыни, точно на севере. Ему нужно лишь присматриваться к звездам по ночам, чтобы Фасейл была по правую руку, Фасилин — по левую, а белый свет Тринаты всегда оставался впереди. Через некоторое время у него на пути должна была оказаться небольшая деревня под названием Джаггерин, еще одно поселение гэйрогов — единственный населенный пункт внутри Валмамбры. Жители Джаггерина смогут поточнее объяснить ему дорогу в Триггойн.

По рассказу это показалось не слишком сложным. Но гэйроги, также как и некогда Галбифонд, не смогли помочь ему заранее понять суровый нрав Валмамбры. Не рассказали ему о беспощадной сухости этой земли, где можно было идти три дня, не видя ни капли воды, а когда все же попадался долгожданный источник, то он оказывался соленым. О воздухе, столь же сухом, как и песок под ногами, от которого спекались ноздри, распухал и трескался язык. О дневной жаре, которая, как казалось Престимиону не уступала легендарному зною песков Сувраэля. О холодных ночах, когда прозрачный воздух за считанные часы отдавал небу все тепло, которое успевал набрать за день, и вынуждал путника дрожать, скорчившись в первом попавшемся — если оно попадалось — укрытии. Об отсутствии пищи, когда в течение двух или трех дней подряд попадались только жалкие крохотные высохшие ягоды, да стебли какого-то низенького, пригнувшегося к земле растения с колючими листьями, и лишь иногда — очень редко — удавалось утолить непрекращающийся голод волокнистым мясом маленького серого прыгающего существа с ушами, превышавшими размером голову. Слух у этих представителей животного мира, которые, как казалось, были единственными обитателями этих мест, был настолько чутким, что Престимиону ни разу не удалось подкрасться хотя бы к одному из них. Все же время от времени он замечал зверька, неподвижно сидевшего на склоне какого-нибудь бесплодного оврага, и стремительно выпускал стрелу в том направлении, в котором, как ему казалось, тот должен будет броситься, заслышав свист металла в воздухе. Только так ему удавалось убивать их.