Престимион никак не мог до конца понять, как ему самому удалось пережить разрушение дамбы. Он четко помнил первый пенный язык воды, протянувшийся к нему по земле, помнил также мчавшийся следом поток. Его скакун, отчаянно пытавшийся устоять, лягавший воду, которая начала окружать его… После этого в воспоминаниях наступал… нет, не провал, но туман, не позволявший разглядеть подробности. Он помнил, что был не в силах управлять скакуном или успокоить его и в конце концов выпал из седла и его унесло потоком прочь от тонущего животного. А что потом? Он плыл? Да, ведь он каким-то образом смог удержаться на груди стремительно нараставшего наводнения, пробиться сквозь его бурю, сквозь гигантские водяные валы, то и дело обрушивавшиеся на него, словно валуны, и пытавшиеся утащить его в глубину. Вновь и вновь вода накрывала его с головой, обжигала измученные легкие, но он все же продолжал бороться. Но никаких подробностей этой борьбы — вообще ничего — в его памяти не сохранилось. Он помнил лишь, как выбрался наконец на сухую землю, которая всего час назад была верхом скалистого обрыва, тянувшегося вдоль русла реки, и бесконечно долго лежал там, задыхаясь и выблевывая всю ту воду, которую ему пришлось проглотить.

А затем в долину спустились люди Корсибара. Они разыскивали уцелевших после наводнения мятежников и резали их, словно свиней.

Он понятия не имел, как ему удалось избежать этой участи. Все его оружие утонуло. Вероятно, он смог укрыться под каким-то нависающим выступом или в кустах. Он помнил лишь, что ему удалось выбраться оттуда живым. Что он шел прочь от места несостоявшейся битвы, от края воды, вдоль которого метались яростно кричавшие воины и где тела мертвых и тяжело раненных людей — его людей — устилали землю, словно солома.

Престимион не в первый раз созерцал этот мрачный пейзаж торжества смерти. Он знал, что уже видел его однажды: давно, в замке Малдемар, в милой мирной и спокойной библиотеке своей матери, в миске, куда маг Галбифонд налил какую-то светящуюся жидкость. Галбифонд бормотал заклинания и показывал ему это самое поле битвы, эту самую сцену ужасного, потустороннего хаоса. Престимион тогда не знал, чьи армии сражались в том видении, но теперь было ясно, что одним войском командовал Корсибар, а другим он сам, и что Корсибар, совершив чудовищно злое деяние, вышел победителем.

Но сам он пережил и наводнение, и последовавший за ним разгром. Мысленным взором он видел себя со стороны: вот он плетется, хромая, прочь от поля битвы, на котором уже не осталось ничего, кроме следов несчастья; бредет невесть куда, в тихие места, где не будет никого — ни друзей, ни врагов; карабкается по какой-то крутой дорожке в скалах, которая ведет его вверх по течению реки, мимо разрушенной дамбы, мимо палисадов лагерной стоянки войска Корсибара.