Раскричались козодои.

– Повторяю…

– Понятно, мессир, – поднял широкую длань Обжора. – Крайнейшая осторожность. Понимаем, что ж. Не вчера на дорогу с мечом-то вышли… Но. Не вздумайте водить нас за нос, Астенфор. Даже в мыслях не держите. Мы подлого звания, в отличие от вас, – да и не претендуем, наше дело маленькое, – но держать нас за недоумков последних не позволим! След потерян – что ж, не впервой. Знаете, куда ехать, – отлично. Приятственно на душе, не могу не отметить. Мы следуем вашим приказам с надеждой, что от них будет толк. Но. Не советую пудрить нам мозги! Мы тоже кое-чего соображаем и не учим вас бормотать всякие сукровенные формулы из магии, ага?

– Не учим, – отозвался Кануль.

– Это радует, – сказал чародей, тщательно скрывая свою ярость. – Если бы что-то подобное было у меня в мыслях, господа… уверяю, я не стал бы ждать так долго и непременно сделал бы что-нибудь очень неприятное.

– Для нас? – спросил Вирза.

– Для вас. Но я не сделал этого раньше, не сделаю и теперь. Мы компаньоны и должны друг другу доверять. Не будь с Наэваррой чародейки, мы давно бы вернулись и получили причитающееся. Но раз она есть, позвольте мне заняться ею. От вас я требую внимательности. И профессионализма. Надеюсь, на последнее я могу рассчитывать в полной мере.

Его укол попал в точку и разрядил обстановку. Честолюбие у головорезов было на высоте. Орк клацнул зубами.

– Можете рассчитывать. В этом мы дадим фору хоть кому, верно, парни?

Парни засверкали улыбками, их глазки горели в полумраке, словно у бешеных собак. Четверка лучилась самодовольством.

– Хорошо, – сказал чародей.

«На какое-то время это усыпит их бдительность. Они будут упиваться тем, как высоко их ценит ставленник самого виконта Шардэ. А пока я составлю свой план».

Астенфор развернул коня и двинул его в ложбину, края которой поросли ольхой. Четверка цепочкой последовала за ним. Обжора ехал впереди, Гитад замыкал шествие. Полугном прислушивался к ночным звукам, слух у него был острым, а глаза привычны к отсутствию света, так что лунный полумрак не доставлял ему особых хлопот. Чем дальше всадники углублялись в лес, тем тревожней вели себя птицы и животные. Гитад хорошо слышал перестук оленьих копыт в чаще, скрежет когтей рыси на ветвях, шумное ворчание какого-то хищника в берлоге. Козодои то вдруг принимались орать, то замолкали, совы ухали и что-то неопределимое пищало, а иной раз писк этот превращался в нечто похожее на детский плач. Гитад таращился по сторонам, держа в пределах досягаемости взведенный арбалет. Спата[4] рядом. Дерни за рукоять – и она с тобой. Через несколько десятков метров молчаливой поездки Гитад обернулся. Затылок его жгло, спину словно медленно и расчетливо дырявили широким сверлом. Бандит схватился за талисман-оберег, который надел поверх куртки, и стал произносить про себя заклинания, какие знал от отца-гнома. На нижней ветке дерева позади Гитада сидела большая белоснежная сова. Ее глаза-линзы уставились на полугнома, немигающие, жуткие. Они заглядывали прямо в сердце. Наемник моргнул, обливаясь потом. Он никогда не видел в этих краях белых сов. Таких больших белых сов, которые, по его представлению, должны водиться на севере.