— Сейчас не время говорить о достоинствах и недостатках оружия, — отрезал Линкольн. — Тем более с патронами или же без вам не выбить канонерки из Потомака.

Длинное лицо американского президента помрачнело. «Если бы только этот чертов русский царь не снюхался с англичанами и прислал сюда крейсерские эскадры, как бы все могло быть по-другому!» Мы бы успели достроить свои корабли, и уж тогда южанам бы не проскочить!

Воистину безумием было начинать войну, имея всего 90 боевых кораблей на тысячи миль двух океанских побережий. Но выбора не было — южане тщательно подготовились к восстанию и ударили только тогда, когда сочли момент выгодным для себя.

Вялые попытки северян блокировать подвоз оружия, снаряжения и боеприпасов из Англии и Франции только ухудшили ситуацию. После двух-трех захваченных транспортов в Старом Свете будто взбесились. Торговые дома, как в дни знаменитых пиратов, старины Моргана и Тича — Черной Бороды, снаряжали на свои деньги корабли эскорта. Все эти вооруженные клипера, винтовые корветы и паровые мортирные боты, едва сойдя со стапеля, подымали флаг мятежной конфедерации и сдавались в «аренду» самозваному президенту южан Дэвису. Война на море была вчистую проиграна!

Президент Линкольн хмуро поглядел на генерала Смита. Еще совсем недавно этот горе-вояка, толкующий нынче о недостатках и достоинствах солдат и карабинов Спенсера, возглавлял адвокатскую контору в Нью-Йорке. Деньги и умение цветисто говорить в первые часы патриотического угара сделали законника бригадным генералом, но сделать его воином не могли ни воля толпы, ни сам президент.

— Мне нужен полковник Турчин, — мрачно глядя на генерал-адвоката, произнес Линкольн.

— Но ведь он же под арестом. — Смит поглядел с недоумением. — Он преступник!

— Мне он нужен здесь и сейчас, — не обращая внимания на заявление дежурного генерала, продолжил президент. — Слышите, я даю вам полчаса, нет, двадцать минут, Русский Громобой должен стоять здесь!

* * *

Генерал Альбединский с удовольствием сбросил ментик на руки подоспевшего денщика и размашистой походкой направился в зал, откуда слышался печальный звук рвущего душу полонеза.

«Ну почему, почему все так! — не слыша звуков музыки, размышляла Александра Сергеевна Альбединская, в девичестве Долгорукова. — Как может Александр с его умом и тонкостью душевной не понимать, в сколь щекотливое положение он ставит меня, всех нас?! Любимый, на миг оторвавшись от судеб мира, велел мне любить другого, и я пред Богом поклялась в том! Но ведь Петр весьма достойный человек и ничем не заслужил, чтобы его честь и доброе имя были втоптаны в грязь злою молвой. К тому же он, на беду, влюблен в меня! Чем же я могу ему ответить? Как все это больно, мерзко и обидно! Неужели его величество, словно капризное дитя, так желает добиться своего, что ему вовсе нет дела до такой мелочи, как чувства его игрушек!»