— Вот как? — Император с облегчением нахмурился, ему наконец явилась видимая причина для негодования. — С чего бы это я стал миловать казнокрадов и пройдох?!

— Ну так, извольте снизойти, ваше величество, этот мануфактурщик Абрамов — продувная бестия, из выкрестов — пишет, что вина его умаляется тем, что те штаны-де удобны и сносу не знают, куда лучше форменных, а потому морякам от них для службы прямая выгода.

— И что ж, сие правда?

— Истинная правда, ваше величество, — подтвердил Игнатьев. — Мануфактурщика этого до крещения Исааком Аврамовичем Леви звали. Так матросы штаны его прозвали «левисами». Ну вроде как «паруса Леви». Шутники-с.

Император оглядел кабинет. Сейчас вся строгая роскошь апартаментов была ему отвратительна. За окнами Зимнего дворца, покрываясь тонким ноябрьским ледком, замирала Нева, унылой волчицей подвывал холодный ветер, а ему нестерпимо хотелось в весну, в Царское Село, гулять по тенистым аллеям, обняв за талию его несравненную, наполненную жизненным огнем Сашеньку. Но, увы, дорога в прошлое заказана даже могущественным земным царям…

Император обмакнул перо в чернильницу и аккуратно вывел на листе выбеленной бумаги изящный вензель, двойное «А» — Александр и Александра. Вывел, хмуро поглядел на него, еще раз макнул перо и тщательно, чтобы никто не видел следов его слабости, зачеркнул монограмму. Долг государя требовал от него справедливости, и для личной боли здесь не было места.

— Надворному советнику Линькову срок каторги оставить без изменений, дабы наперед знал, как у державы воровать. Касательно же мануфактурщика, — Александр сделал паузу, — в словах его имеется резон. Если и впрямь «левиса» его столь хороши, пусть и далее их для флота шьет, но только с прибыли его стоимость парусов вычесть так, будто они были новехонькие, а затем еще и десять тысяч штрафу наложить, чтобы впредь жулить неповадно было.

— Так ведь выкрест же… — ошеломленный царским решением, напомнил капитан 1-го ранга.

— Мне все едино, — оборвал его император. — Мой подданный, стало быть, россиянин. — Александр II вновь потянулся пером к чернильнице и, поймав себя на мысли, что опять желает изобразить заветный вензель, резко одернул руку. — Еще что-то? — Он поглядел на Игнатьева, стоявшего с закрытой сафьяновой папкой в трех шагах от ампирного стола. Он казался ему свидетелем этого маленького преступления перед имперским величием, свидетелем его невольной слабости.

— Нет, ваше величество.

— Так чего же вы ждете, любезнейший?

Флигель-адъютант почти жалобно поглядел на государя, подсознательно чувствуя его настроение и вместе с тем вынужденный повторять то, о чем подробнейшим образом докладывал всего минут десять назад.