— Одиночество — удел государей, — прошептал император, глядя, как стоит недвижимо на холодном ветру памятник его блистательному дяде. Природа, кажется, и знать не хотела, что зима уже кончилась, и наступила весна. Снег падал и падал, струясь у самой земли быстрой поземкой. — Такие решения не принимают наобум Лазаря. — Александр II повернулся к жене и вновь, точно ночной морок, увидел перед собой образ княжны Долгоруковой — генеральши Альбединской. Как странно, они расставались когда-то именно здесь, в этом самом кабинете. — Вечером, на Государственном Совете я оглашу просьбу его превосходительства, президента Калифорнии. А сейчас, извини, я должен ехать в Михайловский манеж, там скоро будет торжественный развод войск, я обязан присутствовать. Эта традиция заведена еще покойным дедом…

— Александр, тебе б не следовало туда ехать, — покачала головой княгиня Долгорукова-Юрьевская.

— Ну что ты, дорогая?

— Ты же знаешь, в городе неспокойно. Вот и Лорис-Меликов говорит, что еще не всех бомбистов-злоумышленников удалось изловить.

— Ну да, конечно, «Народная воля»! Но, видишь ли, милая, если сегодня я отменю развод, эти мерзавцы смогут с полным основанием утверждать, что им удалось запугать и поставить на колени российского императора! А сие никак невозможно! — Он подошел к любимой женщине и поцеловал ее в обе щеки. — К тому же нынче мой племянник, великий князь Дмитрий Константинович, должен представляться мне в качестве ординарца. Не могу же я обмануть ожидания мальчика! Не волнуйся, я туда и обратно. Господь на нашей стороне. Он не раз уже хранил меня от всяческих негодяев и безумцев. Вот увидишь, милая, все будет хорошо.

Император вышел из кабинета, еще раз поцеловав ее на прощание. Она осталась. В каком-то непонятном опустошении княгиня смотрела в окно, как отъезжают от дворца тяжелые, с бронированным коробом сани, как рысью скачет за ними шестерка казаков-конвойцев терской сотни. Она стояла и смотрела им вслед, даже тогда, когда эскорт пропал из виду, и быстрая поземка замела следы экипажа и всадников. Екатерина Михайловна и сама не могла бы сейчас ответить, о чем она думает: о человеческой судьбе ли, о тех ли странных путях, которыми следует всякий, ходящий под Богом.

Отдаленный раскат грома прервал ее размышления. Княгиня Долгорукова прислушалась. «Неужели гроза? Господи, пусть это будет гроза! — Новый раскат грохнул вдалеке. — Ну гроза же, гроза!»

— Государя убили! — волною неслось по улицам Санкт-Петербурга. — Убили-и-и-и!!!

«Гроза», — падая без чувств, прошептала Долгорукова.