Харт-ла-Гир окинул его ледяным взглядом.

— Забываешься, Митика, — чуть слышно процедил он. — Здесь тебе не степь, здесь люди!

Митька судорожно вздохнул. Что ж, ничего другого больше не оставалось. Пускай потом его кассар хоть плетью, хоть ножом… как того горе-разбойника.

— Вот что, господин, — произнес он свистящим шепотом, потянув кассара за сапог, — мне плевать, как вы потом меня накажете. Но если вы сейчас ничего не сделаете, я прямо туда побегу и закричу, что тоже единянин. И вам тогда все равно придется вмешаться. Или уезжайте, а я останусь тут. Вы меня поняли?

Харт-ла-Гир бешено сверкнул глазами.

— Ах ты дрянь… Я же тебя… Да ты хоть понимаешь, что тут уже ничем нельзя помочь?

— Значит, я пошел, — решительно сказал Митька и развернулся. Очень трудно было сделать первый шаг, до тошноты, до рези в глазах. Острый, недавно вытесанный кол… тут ведь и деревьев-то нет… наверняка с севера привезли… Острый кол, на котором через пять минут, ну, может, десять, придется корчиться Митьке… или вот этому мальчонке, которому сейчас длинный, одетый в хламиду, что-то раздраженно втолковывает. Блин, что делать-то? Шагать туда, сквозь толпу, к возвышению? Он вдруг понял, что просто не может идти. Тело не слушается, тело стало чужим и ничего уже не чувствует — кроме горячей ладони кассара на плече. Тот, оказалось, спешился и сейчас крепко держал Митьку.

— Ну что я могу сделать, что? — звенящим от ярости голосом шептал он Митьке прямо в ухо. — Перебить их всех? Женщин, стариков, подростков? Я могу. Ну, скажи! — правая рука его быстро скользнула к рукояти меча. — Скажи, и я это сделаю. Будет как ты хочешь. Только потом, когда они будут тебе сниться, окровавленные, — не удивляйся.

— А это… — осенила Митьку счастливая мысль. — Может, выкупить его? Они ведь, наверное, жадные…

— Чем выкупить, бестолочь?! — чуть слышно простонал кассар. — У меня осталось двести огримов. Думаешь, за такие деньги они против государевой воли пойдут? Да вспомни, сколько за наши-то головы назначено! Да и получив деньги, они тут же придушат нас.

В голове у Митьки звенело, словно бил кто-то в невидимые колокола. Еще недавно заливавший его пот высох, и на коже выступили мурашки.

А на возвышении одетый в хламиду тип наставительно говорил мальчишке:

— Дурень, ну ты сам посуди — жизнь-то одна, и ее надо прожить, чтобы не было мучительно больно! А будет, если заартачишься, — махнул он рукой в сторону кольев. — Тебе и говорить-то ничего не надо, просто зернышки возьми и в огонь кинь.

Митька заметил, что рядом с длинным дядькой торчит невысокий бронзовый треножник, и вверху, посреди чуть вогнутого диска, горит яркое пламя. Яркое, несмотря на солнечный день. Отсюда оно казалось то голубым, то каким-то лиловым. И чему там гореть, недоумевал Митька. Под диском было пусто — только три изящно изогнутых сверкающих ноги.