Мальчишка в Митькиных руках так и не приходил в сознание. А вдруг задохнется? — грызли мозг тревожные мысли, но все, что он мог сделать — это крепче сжать щуплое, горячее тело.

Кто-то мельтешил в дыму, кажется, кого-то Уголек сбил с ног, сам того не заметив. Кажется, вслед доносились хриплые проклятия — Митька сейчас думал лишь об одном: прорваться бы. Только бы прорваться!

Вскоре показались распахнутые ворота. Сюда огонь еще не успел добраться, зато добрались стражники. Двое поджарых парней судорожно пытались свести тяжелые створки. Миг — и оба, чуть слышно вскрикнув, обрушились в пыль. Что с ними случилось, Митька не понял, но и задумываться было некогда. Уголек торжествующе вырвался на простор и устремился в травяное море. Травы, высокие, пахучие, здесь доставали коню до груди, и он рассекал их точно моторная лодка.

Как там кассар, мелькнула тревожная мысль, и Митька, не утерпев, обернулся.

С кассаром все было в порядке. Он размеренно бежал позади, на расстоянии в несколько метров, не отставая от них, но и не обгоняя. С ужасом Митька вдруг, что глаза его плотно закрыты, и незаметно, чтобы он дышал.

Заворочался, застонал мальчишка, и Митька тут же обхватил его крепче, тихо шепча в ухо:

— Ну ничего, малыш, ты держись! Мы сейчас, мы скоро…

Он сам понимал, как идиотски все это звучит, но иных слов у него уже не было.

Казалось, скакали бесконечно. Не было в степи никаких ориентиров, нечем тут измерять расстояния. Давно уже скрылась за горизонтом горящая деревня, давно уже от края до края плескались верхушки трав, и только солнце — злое, жалящее, мертво зависло в зените.

Потом это кончилось — как-то сразу, вдруг. Засопев, Уголек перешел с рыси на шаг, все более и более спокойный, затем остановился, опустил шею. Бока его ходили, тугие мышцы дрожали, и чувствовалось, что он — могучий, неутомимый зверь — смертельно устал и больше не двинется ни на локоть.

Сейчас же оказался рядом кассар. Вздрогнул, потянулся и с шумом выдохнул. Потом открыл глаза, заморгал поначалу, привыкая к яркому свету, но вскоре уже полностью пришел в себя. Молча принял у Митьки неподвижное тело ребенка, осторожно опустил в траву. Затем снял и самого Митьку, и при этом руки его, по-прежнему большие и сильные, заметно дрожали.

«Ну, сейчас мне будет, — уныло подумал Митька. — Сейчас он мне пропишет…» В том, что Харт-ла-Гир — не тот человек, что прощает шантаж, он уже успел убедиться.

— Сумку мою подай, — рявкнул кассар, сидя на корточках возле мальчишки. — Живее!

Не глядя, сунул руку в кожаные недра, нашарил там маленький флакончик, на дне которого плескалась ядовито-синяя жидкость.